ИСТОЧНИК: РИА НОВОСТИ, 29 сентября 2025 г.

На телеканале "Россия" выходит сериал "Атом" — драма о ядерной гонке времен СССР. Роль Игоря Курчатова исполнил Юрий Чурсин. В интервью РИА Новости он вспомнил смешные случаи на съемках, сравнил проект с "Оппенгеймером" и рассказал, как открыл для себя израильское кино.

Юрий Чурсин в роли Курчатова в сериале "Атом" © Предоставлено телеканалом "Россия"

— Прежде всего мы с командой исходили из задачи. Основная линия других персонажей была с романтическими историями, внутренними переживаниями. У Курчатова этого прописано не было. Он был фигурой, которая все сводила на себя, и образ у него был исключительно профессиональным. Он выступал своеобразной "мембраной" между правительственной заявкой и реальной работой ученых: у них свои сложности, свой взгляд, не такой, как у руководства. По сути, Курчатов — переводчик между двумя мирами: как сделать так, чтобы все было по плану и в то же время не задушить творчество специалистов. Вот в этом его колебании и был ключ к образу.

— Мы придумали, как Курчатов посылает Всеволода Замятина (Алексей Гуськов) на четыре буквы. Он пишет неприличную записку, но так, чтобы это было "по-научному" и интеллигентно. Это придумали прямо на площадке, и все страшно веселились. Такой элемент воздуха придает образу Курчатова человечности.

Юрий Чурсин и Алексей Гуськов в сериале "Атом"

© Предоставлено телеканалом "Россия"

Эпизод из сериала "Атом"

© Предоставлено телеканалом "Россия"

Жизнь физиков, на самом деле, была очень разнообразной: они шутили, пели песни, писали стихи. Компания с яркой творческой атмосферой. Но в фильме этого мало. Они то в экзистенциально-критической ситуации, то в решении непосредственно научных задач. И как только возникали идеи их "очеловечивания" — это всегда хлеб для артистов, все радуются, веселятся, появляется энергия играть.

Академик Игорь Васильевич Курчатов.© РИА Новости

— Курчатов был страшным хулиганом! Есть легендарная байка, как он спрятал пробки от винных бутылок в карманы коллег, чтобы жены думали, что мужья пьют, а не занимаются научными открытиями. Или история про дохлых мух: они разложили их по лаборатории и сказали комиссии, что это радиация, чтобы избежать лишней проверки. И таких шуток было много — но время и тема не дали нам это как-то развить. Мы лишь частичками и намеками пытались это внедрить в нашу игру.

Кадр сериала "Атом"© Предоставлено телеканалом "Россия"

— У меня в школе было хорошо только с внеклассными концертами (смеется). С физикой у меня было никак, говорю честно. Я очень любил учителей, которые относились ко мне милосердно: с одной стороны, не требовали слишком многого, а с другой — будоражили мой мозг, чтобы я все-таки не был бездарем и научился думать.

— Действовали два фактора. Во-первых, партнеры. Алексей Гуськов, в отличие от многих, получил математическое и физическое образование. Он прекрасно разбирается в вопросе, много подсказывал. А еще Нурбек Эген, как режиссер, следил за тем, чтобы все было максимально понятно для нас и для зрителя. Во-вторых, азарт у актеров, играющих ученых. Мы слились в единую команду. Наше желание разобраться в происходящем совпадало с азартом ученых, которые тоже хотели понять, как все работает. Мы, по сути, были на одной линии — все создавалось здесь и сейчас.

Также у нас были консультанты — они помогали расшифровывать формулы, чтобы мы сами и зритель понимали происходящее. Но сложность в том, что физика — максимально творческая наука. Подходов много, и они разные. Иногда сами консультанты сталкивались между собой и говорили: "Да что это у вас за формула, она неправильная!" В науке очень творческие люди, которые могут видеть решения с разных сторон.

Кадр фильма "Оппенгеймер"© Universal Pictures (2023)

— Смотрел дважды: один раз сам, второй — с сыном. Темы схожие, но идеи разные. На Америке лежит вина применения ядерного оружия против мирного населения, поэтому в "Оппенгеймере" глубоко развита тема саморефлексии и ответственности за свои действия. У нас это ограничилось испытаниями. И главный акцент нашего сериала в том, что, создавая оружие, мы параллельно запустили проект мирного атома. Конечно, и у нас во время экспериментов были жертвы, тогда еще мало понимали влияние радиации. Но ключевой акцент сериала — мы не использовали атомное оружие против мирного населения. Понимая, что человечество может просто исчезнуть с лица Земли, мы нашли выход применения своих знаний в мирном русле.

— Искусственный интеллект, конечно, решает много проблем. Когда-то хромакей тоже казался чем-то нечеловеческим, а теперь мы смотрим "Волка с Уолл-стрит" и не видим того, что часть сцен снята на зеленом фоне. Так и с ИИ: он дорисовывает планы, людей, но живую игру артистов не заменит. Он все равно вторичен, это набор механических шаблонов, которые уже когда-то были использованы. ИИ, как калейдоскоп, по-разному их перемешивает. А творческий закон заключается в игре "здесь и сейчас" — она непредсказуема, и именно это вызывает живую реакцию зрителей.

Что касается других трендов — сейчас изобилие сказок, спортивных драм, "лихие 90-е" вдруг стали темой для обсуждения. Но это всегда волнообразный процесс. История искусства движется от мифа к натурализму и обратно. Сегодня мы ищем смыслы в мифах, завтра снова вернемся к науке. Это закономерно.

— Я посмотрел много израильских сериалов — они оставляют невероятный след в душе. Особенно последних пяти лет — это огромное для меня открытие. Я стал разбираться, в чем секрет. Во-первых, отсутствие иерархии: все — от продюсера до актера и оператора — работают как одна команда. У нас часто каждый тянет в свою сторону, и это мешает.

Во-вторых, в Израиле сильная журналистика, и кино вынуждено конкурировать с ней. Чтобы быть интересным, надо быть смелым, честным и актуальным. Плюс нехватку денег компенсируют глубиной историй. У нас, к сожалению, часто в основе — заработок. И актеры у них работают "от партнера", а наши нередко пытаются быть "звездами".

— Мини-сериал "Огненный танец" Рама Бурштейна, фильм "Неортодоксальная" Марии Шрадер и "Штисель" Алона Зингмана.

- Наверное, мой характер никак не схож с характером моего героя, это cовершенно разные вещи, разные темы. Но он и не может быть схожим, потому что цели совершенно разные были, и устройство было другое, и опыт. Но этим и интересно заниматься профессией: чем дальше ты от персонажа, тем интереснее в этом существовать.

- В этом проекте все цеха очень помогали: и художники по гриму, и по костюму, и по реквизиту и декорациям. Все было обращено на то, чтобы сделать максимально реалистичным, и так, чтобы удобно было существовать. Соответственно было достигнуто максимальное портретное сходство, и от этого внешнего образа искался внутренний характер. Так что мой герой – это коллективный труд.

- Больше всего меня удивило в работы над этим проектом то, насколько тяжелыми были условия, и что в этих условиях стало возможным что-то построить. Моему сознанию это фактически неподвластно: как при таких отягощающих обстоятельствах можно было двигаться вперед, совершить такой мощный научный, индустриальный рывок и при этом обойтись без кровавых экспериментов над людьми в больших масштабах.

- Мы не будем говорить о том, что это было совсем бескровно – кто заинтересуется, узнает, насколько это был непростой процесс. Но, конечно, экспериментов относительно бомбардировки мирных городов Советскому Союзу удалось избежать. И, более того, одним из первых вырваться в движение мирного атома, приспособить это открытие к мирным процессам. И это удивительно!

- Конечно, у нас в сериале есть и человеческие истории, мы показываем жизнь, все это переплетается, то есть это не совсем производственная драма. Но, тем не менее, основной темой является именно масштаб происходящего и то, на что способны ученые, на что способна страна в определенный момент. Потому что именно страна построила всю атомную энергетику. Это было сделано, пожалуй, каждым человеком в Советском Союзе.

Беседовала Ирина Морозова

Но это же все игра. Непонятно, существует мой герой на самом деле или нет. А тут создается иллюзия, что он есть. Все зависит от зрителя и его личных ощущений и впечатлений. Вообще сценарий «Жить жизнь» меня заинтересовал тем, что в нем прослеживается постепенное прозрение героини. В жизни мы часто замечаем в окружающих только определенные черты, предпочитая не обращать внимания на то, что может нам не понравиться, и остаемся слепы к их недостаткам. Героиня Любы Аксеновой как раз такая: она Стаса не разглядела, многое в нем не поняла. Главная тема первого сезона для меня — наша неспособность понять и увидеть другого человека.

Весь первый сезон — как раз про то, как героиня это осознает, шаг за шагом. У нее новый парень, который ведет себя так, как когда-то Стас, она понимает, что история повторяется, ею снова манипулируют. А все, что творится вокруг нее сейчас, нужно для того, чтобы объяснить, что с ней случилось в прошлом. И хотя, казалось бы, у Анны должна быть прививка от манипуляций, болезнь снова ее одолевает. Она еще раз влюбляется в плохого парня. Скрытая травма выходит наружу, а вместе с ней воспоминания о событиях, связанных со Стасом.

Нет, второй сезон был написан сценаристами как продолжение к роману. Более того, перед выходом последней серии первого сезона поменяли финал, переписали одну мою реплику. Продюсеры приняли решение о продолжении сериала, посмотрели рейтинги и одной фразой «Я здесь» подвели зрителя к тому, что будет второй сезон. Мне недавно пришло в голову, что все эти длинные перерывы в показе серий (каждая новая выходит раз в неделю) дают возможность что-то поменять и переснять, в зависимости от реакции аудитории.

Это жестокий человек. Способен ли он на какие-то добрые чувства — решать зрителю. Вообще нужно досмотреть до конца новый сезон, чтобы понять его. Пока это главная загадка сериала: что чувствует мой герой на самом деле, насколько внутренне его задевает эта история.

Когда занимаешься любимым делом, хочется заниматься им постоянно.

Думаю, практически все были мне в той или иной степени интересны. Но кинематограф — дело коллективное, и не всегда ты несешь ответственность за результат. Иногда бывает, что какой-то скромный, на твой взгляд, сериал, рассчитанный на вполне определенную аудиторию, вдруг выстреливает и его все обсуждают и смотрят. Я не могу загадывать, что понравится зрителю. Главное для меня, чтобы образы получились разные, не люблю повторов. Выделить могу историческую драму «Атом», где я играю академика Курчатова. Еще одну картину «Александр I», где режиссер Артем Насыбулин доверил мне играть Наполеона. Роль совсем небольшая, но я с нетерпением жду, что из этого вышло: все-таки сыграть историческую личность такого масштаба — дело серьезное. Скоро стартует фэнтези-сериал «Этерна», эпическая сага об альтернативной Европе XVII века.

Да, и следующий год очень насыщенный. Но ситуация немного изменилась с появлением франшиз: выходят вторые, третьи сезоны сериалов. Сейчас вот запускаются второй сезон «Черного солнца», третий сезон «Доктора Преображенского», ждем реакцию на «Жить жизнь — 2». Так что будет возможно развивать уже созданных персонажей.

Да, это как раз и дает силы участвовать в таком большом количестве проектов, потому что все разное. Театр для меня, к слову сказать, отдых. Сцена дает терапевтический эффект: события, которые ты переживаешь вместе со зрителем, партнерами, автором инсценировки, дают возможность энергетической разрядки.

Мне тогда в принципе нечего было сказать. Такой переходный момент, когда, может быть, для зрителей спасением было меня не видеть...

Я тогда набирался опыта. Потому что, выходя из училища, ты не понимаешь, как работает спектакль, как работает большая сцена. До этого ты жил в тепличных условиях, а на большой сцене ты уже в открытом, игровом поле.

А вообще я принадлежу к такому типу артистов, которым очень нужна практика. Когда я был студентом, мой мастер Юрий Вениаминович Шлыков объяснял, что мой актерский организм устроен так, что роль мне нужно повторить 1000 раз, и на 2000-й у меня получится.

Я пришел с предложением к Леониду Семеновичу Роберману, он откликнулся, за что я ему бесконечно благодарен. Я очень хотел играть в пьесе на двоих, и Леонид Семенович предложил Славомира Мрожека «Эмигранты». Ее в итоге поставил Юрий Муравицкий. Спектакль, кстати, жив до сих пор, мы возим его на гастроли. Потом от Ренаты Литвиновой пришло предложение принять участие в «Звезде вашего периода», затем Театр Олега Табакова сделал предложение ввестись в «Кинастон». И наконец, Егор Перегудов позвал в «Сирано де Бержерака». Сегодня как раз его играем.

Да, очень. Он все время открывается новыми гранями. Сирано неоднозначный, не стопроцентно положительный герой. Я люблю смотреть на него как бы со стороны, видеть его ошибки и промахи. Сирано, конечно, рыцарь, великодушный, смелый, открытый, и в то же время его можно обвинить в эгоизме. Спектакль очень живой. И я очень его люблю.

В Щукинском училище на третьем курсе студенты учатся у разных педагогов, которые, конечно, принадлежат к одной, вахтанговской школе, но к разным ее ветвям. Вахтанговская школа лежит где-то между Мейерхольдом и Станиславским. Нас учили быть такими «мульти». Поэтому мне было не страшно. В то время, когда мы выпускались, только-только появилась новая драма. А когда я учился, театр был совсем не популярен. Иногда на сцене артистов было больше, чем зрителей в зале.

Я выпускник 2001 года. Тогда Мирзоев был одним из самых модернистских режиссеров. Табаков только возглавил МХАТ. Театры были братскими могилами, кроме Табакерки разве что. А потом случился прорыв. Сменилась парадигма, изменился язык, появились новые пьесы. Это первые шаги братьев Пресняковых, Ивана Вырыпаева*, которые свои пьесы читали на совсем маленьких площадках. Театр «Практика» едва возник, громко заявил о себе Центр Мейерхольда. Огромный импульс этому новому движению давала премия «Чайка». Жизнь забурлила, театр стал модным, хулиганским, смелым: все заговорили на каком-то другом языке.

Это не откат. Просто плод созрел, упал, ему нужно раствориться в земле и дать какой-то новый рост, новый виток развития. Сознание сильно поменялось, а театральный язык еще нет. Зритель стал очень экзистенциален, он жаждет искренних вещей на очень высоком уровне диалога. Его волнуют понятия чести, любви, совести. В моду вошла какая-то новая искренность.

Мне кажется, что сейчас должна разрушиться вся форма. Конечно, будут какие-то всполохи старых художественных систем, потому что мы не знаем и не умеем пока ничего другого. Но скоро придет новое поколение, которое будет разговаривать совершенно на другом языке. Я бы с удовольствием стал участником этого процесса. А еще я думаю, должно произойти возвращение к традициям психологического русского театра и случиться обновление этих традиций. Нам необходимо вспомнить, что актуальность — это не иллюстрация происходящего, не сиюминутность. Актуальность — это то, что тревожит зрителя здесь и сейчас, а не наши представления об этом.

Есть спектакли, которые совершенно «не звучали» раньше. Но из-за перемены атмосферного давления они вдруг «заговорили». На сцене МХТ имени Чехова идут, скажем, «Белая гвардия» (2004) и «Бег» (2019) Сергея Женовача: в них не поменялось ни одной мизансцены, ни одной реплики, но зритель реагирует сейчас совсем иначе, считывает другие смыслы. И в моей практике такое случается: ты произносишь знакомый монолог и вдруг осознаешь, что зритель слышит его по-другому.

Поэтому так важна чуткость театра по отношению к зрителю. А его уже не проведешь, он не купится на дешевое шоу и спецэффекты. Интернет, с одной стороны, вызвал расслоение в обществе, с другой — породил эффект правды: все подвергается проверке. Правда стала большой ценностью, и в театр зритель идет за правдой. Плюс ко всему, сейчас происходит возвращение старой доброй цензуры, что всегда для театра, на мой взгляд, является благодатной почвой: наконец-то мы можем не произносить все слова в открытую, а придавать им вторые, третьи смыслы, уходить в подтекст.

Конечно, хочу, это такой билет в одну сторону. Если ты попробуешь один раз, то обратного пути нет. Что я поставлю? Пока не знаю. Мне нужно найти подходящий материал. Если ты не горишь материалом, то ты ремесленник, а не режиссер. И я пока не понимаю, что это будет: может, не театральная постановка, а кинокартина.

Да, я поступил на заочное отделение Института культуры в Санкт-Петербурге — режиссура массовых зрелищ. Учусь на втором курсе. Мотаюсь в Питер. Прекрасное время. Мозг вспомнил, что можно читать много книг одновременно, потому что надо успеть к определенному сроку. И вовсе не обязательно быть увлеченным книгой, просто необходимо разбираться в материале и предмете.

Нет, родной сцены нет, я же наемник, не состою сейчас ни в каком театре. Но, когда был в труппе МХТ имени Чехова, на свое счастье, работал под руководством Олега Павловича Табакова. И от него, как от руководителя, как от большого мастера и в каком-то смысле, наверное, моего учителя, я получил несколько прекрасных уроков. В том числе он говорил, что театр никакой не дом. Театр — это дело. Самым важным в театре является спектакль. Все остальное — придаток к нему. Абсолютно все: дирекция, администрация, билетеры, свет, звук, машинисты сцены и артисты тоже — часть спектакля. И когда он случается, это настоящее волшебство.

На самом деле, я не очень обращал внимание на спектакли «Двое на качелях», которые идут, поскольку не очень это люблю. По первой профессии я актер, поэтому быстро впитываю любую информация и знаю, что мозг всегда может направить на тот путь, который уже был пройден кем-то другим. Всегда пытаюсь этого избежать. Когда читаешь пьесу «Двое на качелях», разбираешься в ней, кто кому кем приходится и по какой причине то или иное действие происходит, понимаешь, насколько она многослойная. Хорошие пьесы обрекают читателя, создателя, артистов и всех остальных на то, что ни одно слово не является лишним, все выверено и для чего-то обязательно нужно. Трудно скрыть, что «Двое на качелях» — одна из самых болтливых пьес на земле: большое количество ответвлений от действия и перемешивание с посторонними темами, текстами, диалогами, которые к делу не относятся, не выводят на конфликт, а создают атмосферу, и это одно из правил этой пьесы. Здесь след и русской драматургии, немного чеховский слог, когда персонаж говорит одно, а думает совсем другое. Его внимание обращено на один предмет, а он говорит совершенно о постороннем. Поэтому, когда мы занимались пьесой, конечно, не было никакой мысли о том, чтобы смотреть на то, как ее решил кто-то другой. Прежде всего, нужно было понять, что написал автор, а не следить за тем, как это было выдумано на других площадках.

Это был юмор, прежде всего. Но на самом деле сейчас я студент Санкт- Петербургского института культуры. База этого университета и база кафедры режиссуры строится там еще на базе опыта Ирины Мейерхольд и дает возможность с разных сторон увидеть профессию режиссера. И такое образование на данный момент, мне кажется, очень подходит моему характеру: в Институте культуры на нашей кафедре учат брать совершенно разные материалы и делать из этого зрелища. То есть быть свободным настолько, чтобы из пространства вокруг можно было создать произведение любой формы, которое было бы актуальным, имело тему, идею и сверхзадачу и разговаривало со зрителем здесь и сейчас.

У меня нет другой цели в данном случае, кроме как освоение большого количества материала и расширение своего кругозора и взгляда на профессию, в том числе на актерскую. Хочу понять, что сейчас со мной происходит и что происходит вокруг. Актуальность зрелища и нахождение художественного языка.

Все равно это редакция. Нельзя сказать, что мною с самого начала были придуманы декорация, свет и костюмы. Мы опирались и на постановку 2015 года и на более ранние. Эта пьеса всегда была знаменем театра «Современник», и мы, конечно же, копались в архивах, анализировали, что было тогда задумано и какие темы мужчины и женщины были рассмотрены в первых постановках. И потом, это ведь не мое предложение. Это было предложено театром. Я взял на себя определенную часть, которая касалась в большей степени разбора пьесы и ее композиционного построения. Мы репетировали по классической русской школе и шли этюдным методом. Мы играем психологическую пьесу, не выбрасывая ни единой сцены и учитывая абсолютно все, что написано у автора, уважая его и уважая выбор Галины Борисовны. «Двое на качелях» для «Современника» — это уже традиция. И то, как работает весь механизм театра, как существуют цеха, на меня произвело огромное впечатление. Люди по-настоящему занимаются делом.

Опираясь опять же на разбор и на то, что из себя представляют «Двое на качелях», мы и с костюмами работали соответствующим образом. Первая постановка была в 1962 году. Сама пьеса написана в 1958-м, то есть удивительно, но спустя всего лишь четыре года Галина Борисовна уже имела перевод с американского и возможность постановки. Мы решили, что все действие необходимо перенести в актуальное время 1960-х. И в смысле костюмов мы все перенесли в 1960-е годы, и музыкальное оформление приблизили к 1960-м. У нас сложилась невероятная команда: Виктория Севрюкова откликнулась и согласилась поработать вместе с нами с костюмами, Павел Каплевич за всем этим следил — ведь он был художником- постановщиком спектакля. Дамир Исмагилов как художник по свету откликнулся на некоторые изменения в оформлении сцены. И вся техническая команда спектакля под чутким руководством Екатерины Ковыневой, заведующей художественно- постановочной частью, вместе с нами создавала новую редакцию. Я был счастлив поработать с этими профессионалами, потому что у всех горели глаза и все было сделано с большой любовью. Но, отвечая на ваш вопрос, своих вещей у меня, естественно, нет, потому что это все-таки 1960-е годы.

Я бы не смешивал так жизнь и театр. У всех это по-разному, я могу отвечать только за себя, но в моей жизни настроение иногда формирует образ. И вот это ощущение своего сегодняшнего настроения транслируется на то, что я на себя надеваю. Мне кажется, одежда — это язык, способ коммуникации. Даже люди, которые не обращают внимания на одежду, все равно непроизвольно используют ее как способ коммуникации. Встречают по одежке — от этого никуда не деться. Да и вся классическая литература описывает, кто во что был одет, как двигался и так далее.

Наверное, это особенность Вахтанговской школы, которую я окончил, а она подразумевает следующую систему образования: вас принимают в училище и развивают технику внимания, способность работать со своим организмом через фантазию, через наблюдение за людьми, где вы контролируете свое тело. Начиная с маленьких упражнений и доходя до того, что вы своим телом можете сыграть совершенно другого человека. Я был свидетелем студенческих работ, видел работы однокурсников, прежде всего, курсов старше и младше. Порой ты просто не веришь своим глазам, насколько точно человек передает жест, повадки, манеру речи. Потом на 3 курсе студента передают разным педагогам, которые учат разными методиками. Работа идет от образа. Поэтому, когда мы выпускались, могли существовать в разных правилах игры. После выпуска я работал у Мирзоева. При этом участвовал в спектакле Горбаня «За двумя зайцами» в Вахтанговском театре, и одновременно приехал Римас Туминас, и мы играли у него. И в то же самое время — у Марчелли. Никому не было страшно, потому что мы могли перестроиться в любую структуру театра. Мне кажется, что секрет театра Пушкина, на мой взгляд, одного из самых передовых сейчас театров в Москве, именно в том, что там большое количество разных режиссеров. Алла Сигалова, Юрий Бутусов, Евгений Писарев… Так актеры расширяют свой диапазон. Это все время провокация для них, которая не позволяет встать на рельсы штампов и дает возможность все время отыскивать что-то новое.

Я отслужил пять лет в Вахтанговском театре, и в МХТ девять лет. Потом Олег Павлович по моей просьбе дал мне отставку, и я счастливо ею пользуюсь.

Такой период был. Потом все изменилось и, на мой взгляд, сбалансировалось. Сейчас, например, играя «Двое на качелях», стало понятно, что мой организм очень привык к кино. А «Современник» — непростая сцена для артистов с технической стороны, поэтому нужен именно очень хороший театральный навык работы на сцене. Где-то тихий звук, где-то твое тело нюансами пытается донести информацию. Если тебя снимают крупным планом, то все это работает. Но ведь с 14 ряда уже не видно, что ты играешь. Стало понятно, что практика сцены нужна обязательно. Главное — в покое себя не оставлять.

С детства. Я тот мальчик, который становился на табуретку рассказывать стихи с удовольствием. Который спрашивал, когда же наконец меня поставят на табуретку читать стихи.

Сейчас уже сложно об этом говорить. В каждое время, мне кажется, это было по-разному. У Станиславского в «Моей жизни в искусстве» или «Работе актера над собой» сменяется представление о том, зачем вы этим занимаетесь. Это всегда процесс. Если вы говорите про сегодняшний момент, то, конечно же, меня привлекает во всем этом вертикаль, когда есть пространство для меня и для зрителя, в котором в игру вступают высокие смыслы. Чем дальше, тем больше мне становится интересно именно это. У меня как-то пропали страхи о будущем. И так интересно сейчас, что перестаю думать, полезно это или нет. Хочется расширить свой кругозор относительно профессии.

Я пытаюсь разобраться, правильно ли понимаю. Интересно ли мне сыграть, может ли что-то внутренне зацепить, в верном ли направлении мы с режиссером идем. Вижу это определенным образом: либо то, что предлагается, неинтересно, либо безумно интересно, и это вообще новый, свежий взгляд. Я надеюсь только на это. Всегда хочется понимать, куда движешься, так, чтобы работала фантазия. Когда читаю сценарии, вижу определенную картинку, и она мне интересна. Вот в этом состоянии и настроении как раз на пробах и может случиться сговор. Или, наоборот, не сговор.

Если есть, что сказать, - берешься, если нечего - нет.

Позволяю иногда, естественно, но как-то дозирую. Если еще какой-то интерес сохраняется, чтобы эту тему каким-то образом расширить — тему дружбы, страхов или еще чего-нибудь… Бывает, что сценарий приходит практически на одинаковый образ. С разных сторон, но это один и тот же образ. В этом случае, конечно, отказываешься. Ты уже выхолощен, а еще можно начать играть штампами одного и того же персонажа из картины в картину. Для меня это самое страшное.

Игры на фортепиано. Чтения нот. Знания композиции. Из этого строится и театр в том числе. Даже если говорить о знании композиции — где какая часть, что за чем идет, что будет, если ее поменять. Кино — это соединение живописи и музыки. Синтетика. Композиция выстраивается определенным образом. Все равно должен быть баланс низких и высоких частот. Эмоционально в том числе.

Может быть, поэтому я и выбрал профессию актера: здесь все время необходимо осваивать что-то новое, и это близко моему характеру.

– Очень. Зритель застает его в момент больших перемен. Он напряжен, потому что его прежняя жизнь разрушена – и герой пытается понять, как ему жить дальше, еще не имея никакого плана. Мы видим, как человек формируется заново. Обычно следователи, как и все положительные персонажи, – люди линейные: какие-то события вторгаются в их жизнь и меняют ее. А здесь человек оказался в сложных обстоятельствах, и именно это определяет его дальнейшие шаги.

Кинокомпания "Драйв"

– Прекрасно. Мы все сплотились, отыскивали какие-то неожиданные ходы в своих ролях. Было очень интересно.

– Это было предложение театра, которое я принял. Дальше мы вместе с художественным советом двигались к премьере.

– Конечно, актер и режиссер – это два разных состояния, перестраиваться непросто. Когда ты оказываешься на сцене, в какой-то момент нужен взгляд со стороны. Но самым сложным оказалось то, что спектакль нужно было выпустить в сжатые сроки.

– Чуть меньше полутора месяцев – 40 репетиций. Но задача облегчалась тем, что у нас уже были декорации, их не пришлось делать заново – лишь дополнить.

– Да, и у него свои заблуждения на этом пути. Новую жизнь – и спутницу для этой новой жизни – он выбирает умозрительно. Но потом выясняется, что люди – это не картонные фигурки, которые ты можешь переставлять по своему желанию, у них свои характеры и судьбы. Пьеса многослойная, этим она и интересна.

Пресс-служба театра "Современник"

– Я думаю, что пьеса «Двое на качелях» очень соответствует самому театру «Современник». Театр всегда искал путь диалога со зрителем, и пьеса Уильяма Гибсона этому диалогу способствует. Все темы, которые там есть, сейчас актуальны: и тема одиночества, и тема свободы, и тема смерти. Поэтому спектакль живет, это один из символов «Современника».

– Конечно, на этом же все строится. Театр тем и отличается от кинематографа, что все – и артисты, и зрители – участники единого опыта. Эмоции массы людей, конечно, очень чувствуются. Особенно яркие у меня были ощущения, когда я только поступил в МХТ им. Чехова и мы играли чеховскую «Чайку» в постановке Олега Ефремова. У Чехова же вообще все построено на полутонах, на обрывках фраз, но всем понятно, что происходит. И вот во втором акте каждое слово зрителям было понятным, они осознавали, что герои обречены, что их мир разрушился.

– Но я же не состою в труппе Московского художественного театра. Я работаю по контракту. Это соответствует моему характеру. Засиживаться на одном месте я не могу – мне становится скучно, тесно. Хочется отдыхать, меняя деятельность.

– Ну конечно же «проще».

Пресс-служба театра "Современник"

– Он повзрослел. Если раньше это был молодой человек, недоучившийся студент, который получил возможность обрести желанный статус благодаря любви женщины, которая сильно старше него, то сейчас это скорее лебединая песня: остался последний шанс захомутать старушку. Все повзрослели, все изменились, юмор никуда не ушел, но поменялась концепция. Я подумывал более кардинально изменить образ героя, потому что не играл в этом спектакле шесть лет, но дело не увенчалось успехом: после нескольких проб рисунок роли остался прежним, ничего логически не поменялось.

– Очень. Когда живешь за городом, то в город приезжаешь немножко как турист, ощущаешь его ритм. Я не городской человек, далек от этого ритма, устаю от такого количества людей. Мне все-таки ближе уединение и тишина, отсутствие постоянного шоу.

– Да. И потом, в нашей профессии есть моменты концентрированного общения с большим количеством людей. На съемках это коллектив, на сцене это и зрители, и партнеры. Это плотный энергетический обмен. Кто-то, в принципе, растворен в нем, но мне очень нужен домашний «аккумулятор», я от него подпитываюсь.

– Да, я фанат всего этого района между Садовым кольцом и Чистыми прудами. Это прелестный район. У меня остались о нем давние воспоминания: я оказался здесь, в Москве, студентом, жил на Чистых прудах и помню город другим, не похожим на сегодняшний. Москва и то, что в ней происходит, меняет людей. И сами москвичи стали как-то открытее, в них появилась вот эта широта, спокойствие, чего раньше не было. Когда приезжаешь в другие российские города, ощущения совсем другие. Москва поражает, просто поражает.

— Юрий, чем вас завлек сериал «Союз спасения»? За три года до него был фильм, который вызвал неоднозначную реакцию у кинокритиков. Не было страшно?

— Во-первых, если сама по себе история вызывает обсуждения, то это уже немало для завлечения. Поучаствовать в провокации, побуждающей к размышлениям, всегда приятно. К тому же какой-то внутренний гештальт у меня был не закрыт. Мой персонаж, как и я сам, внутренне был заряжен, что если что-то не так, то уж я точно это исправлю в сериале.

— Без сомнений, поэтому важно, кто всем действом управляет. В сериале режиссером и сценаристом был Никита Высоцкий. У меня были пробы, а к ним я отношусь не только как к пробам роли, но и команды. Мы никогда раньше не работали. И именно на пробах, понял, что с этим человеком в разведку я пойду точно.

Просто сразу убедился: если вдруг у меня где-то возникнет какая-то неуместная кривая, то он это увидит и точно подскажет, куда двигаться. И это крепкий фундамент, чтобы что-то делать вместе.

Единственное, жаль, что роль оказалась не очень большой. Хотелось там развернуться. Но все равно огромная благодарность Никите за то, что дал возможность с ним поработать.

— Я обрадовался, что на съемочной площадке в кадре фактически все работало от естественного света. Можно было снимать при свечах и не сбивать свой глаз, чтобы не замечать сторонних вещей, а больше проваливаться в сцену и чувствовать пространство, в котором ты работаешь.

Прекрасная операторская работа: как выставляли кадр, свет и за счет чего делали картинку. Все работало на воссоздание атмосферы начала XIX века, погружения в нее, и поэтому любая искусственность убивалась на корню.

— Все супермастера. Скажем, если порой вроде бы отстраненно проживает сцену Сергей Безруков, то ты это видишь как персонаж и понимаешь, что он это делает как партнер для тебя — для того, чтобы тебе было неудобнее, потому что твоему персонажу в этой сцене должно быть неудобно. И он очень точен, видит твои глаза и цельно в них попадает. Павел Прилучный (полковник Пестель) поразил меня своим внутренним актерским неспокойствием: как он отыскивает, чувствует фазы, где у него, если вдруг что-то куда-то пошло не в ту сторону, моментально находит ход для исправления, он не успокаивается на кадре, если не чувствует итоговой гармонии.

Блистательный Никита Высоцкий (генерал Дибич), перед которым просто снимаю шляпу, потому что рядом с ним вообще ничего не надо играть: перед тобой человек подача за подачей. Лови, живи и чувствуй — фантастические вещи.

И Паша Ворожцов (капитан Аркадий Майборода) с которым мы в давнем тандеме существуем в театре. Там вообще братство — мы друг друга отлично знаем и понимаем. Поэтому огромное удовольствие от партнерской игры. Жажда была поработать со всеми, потому что мастера собраны в фильме, и внутренняя гордость за то, что выступаем в одной команде.

— Любая однозначная точка зрения для меня всегда приравнивалась к идиотизму. Мир вообще нисколько не черно-белый. И там тысяча позиций. И даже если мы понимаем своего врага, это совершенно не значит, что мы принимаем его точку зрения. Мы разделяемся на разные лагеря, и это как раз очень близко, чтобы не слышать друг друга. И тут необходимо делать шаг вперед, потому что без диалога фактически ничего не получается. Это тупик.

Не зря в сериале мелькает выражение «время героев». Герой это тот, кто за принципы свои двинется куда угодно. Но эта принципиальность совершенно не подразумевает глухоты.

— Они все были людьми, которые руководствовались большим масштабом. Они понимали, что личность творит историю. А еще, об этом нельзя забывать, декабристы всегда были близки к смерти как таковой. Для них, прошедших глобальные сражения в войнах, она была обычным делом. В этом был собственный кураж, честь и достоинство. Уровень базовых знаний, которые формируют личность, формируют взгляд на жизнь, у них был совершенно другой.

— Костюм был идеально сшит по мне, и он показал, что мы со временем стали страшными лентяями, конечно. Носить костюм XIX века — это прям вполне себе труд: в нем надо определенно дышать, определенно себя держать, ты всегда прямой и с поднятым подбородком.

Для того чтобы совсем не дать себе расслабиться, у меня была еще дополнительная опция — корсет. Поэтому в подобном одеянии, ты всегда словно бы строг, но при этом не должен быть чопорным. В этом должна быть грация. Словом, целое искусство. Когда после этого облачаешься в современную одежду, понимаешь, насколько мы дикие дети солнца, природы, цветов. Практически чувствуешь себя голым.

— Я ловил себя на мысли, что когда берешь настоящее письменное перо, понимаешь, как оно устроено, то сам начинаешь копать, как им правильно пользоваться. И это со всем абсолютно происходит. Как ходить по паркету, как разговаривать, как есть. Для меня лично, это все, с одной стороны, сопротивление, а с другой стороны — работа на подробность, чтобы не было искусственности. Детали и исторические предметы помогают тебе не фальшивить в кадре.

— Современный язык расслабленный, если можно так выразиться, мы часто бурчим что-то впроброс. А ранее все же были обязательные словоформы, например, «будьте любезны» или « не соблаговолите ли вы». Глупо было бы быть в историческом антураже и при этом разговаривать, как читает рэп Скриптонит. Но и в пафос впадать тоже было нельзя. Важен баланс, чтобы зрители верили в картинку и действия, словно реально наблюдают за той эпохой и их действительно ни в чем не обманывают.

— Значит, у нас получилось. Поверьте, у меня были мысли, когда я находился в треуголке какой-нибудь, которую никогда до этого не носил, и она не села еще по голове, и размышлял, как войти в узкий проем двери, ничего не задев. И важно было не только не выглядеть нелепо, а как бы излучать привычность этого всего. Поэтому ваше восприятие картинки сериала как легкости и простоты — лестно. «Союз спасения» для меня вообще стал временем, когда прошлое вступило в настоящее, и я в нем участвовал.

Татьяна: На самом деле мы пришли в один год. Меня в марте 2023-го ввели на роль Пат в «Трех товарищах», а Юра начал сотрудничать с «Современником» с конца прошлого года, когда мы стали работать над спектаклем «Двое на качелях». Для меня оказаться на легендарной сцене такого театра – большая честь. Когда ты осознаешь, какие артисты выходили на эти подмостки, какие роли они играли и в каких спектаклях, испытываешь благоговение и трепет перед тем, что ты делаешь.

«Современник» встретил меня очень дружелюбно. Прекрасно ввели в «Трех товарищей» и сейчас всячески помогают в работе. Перед нами с Юрой не ставят каких-то сложных вопросов, наоборот, директор театра и артисты поддерживают и оберегают. Поэтому мне очень комфортно репетировать. Я себя чувствую тут защищенной и отношусь ко всем с огромной благодарностью.

Юрий: Я восхищен жаждой деятельности, которая есть в этом театре. В цехах работают суперпрофессиональные люди, которые знают и любят свое дело, не боятся экспериментов и открыты ко всему новому. Они действительно хотят, чтобы все получилось, поэтому у нас такая мощная поддержка от театра.

Нам очень любопытно, что представляет собой публика театра «Современник», как здесь зритель воспринимает спектакли, что он слышит, к чему привык и готов ли увидеть то, чего не видел раньше. Надеюсь, у нас возникнет союз со зрителем, и мы вместе отправимся в долгое плавание.

Юрий: Задумка и основное движение спектакля – это директор «Современника» Юрий Кравец. Конечно, нам помогают все службы, которые работали на спектакле тогда, это большая совместная работа. Автор обновленной редакции постановки – я.

Юрий: У нас получилась компиляция всех редакций, которые были. Через костюмы и музыку есть отсылка к спектаклю 1962 года, через декорации – к 2015-му. Наша постановка посвящена Галине Борисовне, это общий поклон за ее работу. Сохранить живость спектакля и сделать его в стиле театра «Современник» – вот к чему мы стремимся.

Фото: Лена Морозова

Юрий: В каком-то смысле – да, мы находимся в диалоге с нашими предшественниками. Но специфика театра заключается в том, что даже когда артист вводится на роль – не говоря уже о том, чем занимаемся мы – он не может сделать кальку с работы своего коллеги. Характер, возможности, актерское дарование, темы – это очень индивидуально. Каждый раз, когда появляется другой артист, спектакль неизбежно обретает новую жизнь. Поэтому – да, в этой работе есть много нашего личного. Но даже если бы мы копировали какой-то из рисунков, это была бы неинтересная мертвая форма, а мы – за живой театр.

Татьяна: В театре есть люди, которые видели шесть пар артистов, игравших в спектакле «Двое на качелях» разных времен. И многие из них говорят, что это был не один, а шесть разных спектаклей.

Юрий: Да, они никогда не повторялись.

Татьяна: Поэтому ожидать, что наш спектакль будет похожим на какой-то из…

Юрий: Даже не похожим, а точно повторяющим. Это невозможно. И так никогда не происходило. Все редакции были индивидуальными, новыми спектаклями. Этому способствует и сама жизнь театра «Современник», и глубина пьесы, и те возможности, которые у нас есть на сцене.

Юрий: Мне сделали предложение играть, сказав, что мое присутствие здесь невозможно без Татьяны. Только из-за того, что существует актриса, которая может сыграть эту роль, есть возможность пригласить меня поработать в «Современнике». Это было предложение, на мой взгляд, для Татьяны, а всех остальных в работе заняли, чтобы просто дать возможность проявить талант. (Улыбается)

Татьяна: Это совершенно не так, не верьте.

Юрий: Я свою историю рассказываю, как у меня это было.

Татьяна: Думаю, театр просто приметил актеров, которых хотел бы занять в этом спектакле.

Юрий: Да, видимо, художественное руководство театра увидело, что можно создать пару, и одновременно нам предложило: ребята, хотите попробовать в тандеме такую работу? Лично я с удовольствием согласился.

Татьяна: И я.

Фото: Лена Морозова

Татьяна: Мы разбираем все очень последовательно, детально. И если актеры ведут такую подробную работу над ролью – кто что от кого хочет, у кого какое действие, кто на что влияет, – это не становится сложностью. Когда есть хороший разбор роли по законам настоящего разговорного психологического театра, тебе не нужно постоянно что-то из себя выдавливать на сцене. Такое случается только если ты чего-то не понимаешь. Когда четко знаешь, что вы делаете, не возникает желания посмотреть на часы, проверить не затянули ли вы сцену. Ты поглощен действием, ты постоянно движешься, партнер тебя постоянно движет, и вы в таком танце закручиваетесь, что все перестает быть сложным.

Юрий: Артисту сложно оживлять форму, когда она искусственная, и легко работать, когда форма говорит сама за себя. Но у нас в спектакле основной акцент сделан на взаимодействии. Поэтому Таня совершенно справедливо сравнивает это с парным танцем – без партнера ты ничего не сможешь сыграть, действие просто остановится, потому что вся динамика этой истории заключается в попытке персонажей изменить друг друга. Воздействие, изменение, возможность дать какое-то событие своему партнеру через свое действие, которое рождает другое действие – на такой структуре держится спектакль.

Юрий: Одиночество.

Татьяна: То же самое хотела сказать.

Юрий: В этой пьесе рассматривается один из главных экзистенциальных конфликтов – как человеку примириться с одиночеством, не заблудиться в нем и найти выход через обретение самого себя, а не путем существования за счет другого человека. Только в этом случае он может со всей глубиной понять партнера и строить с ним взаимоотношения не через потребность, а через избыток любви.

Начало пьесы – это страх одиночества, попытка его избежать, воспользовавшись для этого другим человеком, переложив на него свою ответственность. Так делает мой персонаж.

Фото: Лена Морозова

Юрий: Как только чувствуют, что можно будет закрыть дыру своего одиночества другим человеком.

Татьяна: Но при их встрече, конечно же, есть и симпатия.

Юрий: Да, надо понимать, что пьеса многослойная, и для нас как для артистов вызов в том, что у каждого из персонажей одновременно настолько много личных обстоятельств, что они глубоко погружены в себя, но при этом постоянно тянутся друг к другу из-за внутренней потребности не быть одинокими. Поэтому тут возникает и тема любви, и тема споров, и тема границ, и тема свободы. Очень динамичная пьеса, которая для нас оказывается проверкой актерского мастерства.

Юрий: Это заложено в структуре пьесы. Наши персонажи оказываются в открытой ситуации, а по жизни мы знаем, что иногда открытость бывает комична. И в узнаваемости того, как откровенно ведет себя человек, возникает юмор.

Фото: Лена Морозова

Татьяна: Нет, я долго ездила из Москвы в Воронеж, но в 2023 году завершила сотрудничество с Камерным театром. Об этом мы договорились по телефону с директором театра. И через пару минут позвонили из «Современника». Это был директор Юрий Анатольевич Кравец, который предложил поработать над постановкой «Двое на качелях».

Татьяна: Какая-то волшебная история случилась, я совершенно не ожидала.

Юрий: Вообще с этой работой связано большое количество препятствий, которые, казалось бы, должны были возникнуть, но не возникли. У всех оказалось свободное время – и от театров, и от других проектов. У меня съемки закончились ровно в срок, когда нужно было начинать репетировать.

Татьяна: Мы удивительным образом встретились с Павлом Каплевичем, и когда я подбежала к нему говорить о костюмах, рядом стояла потрясающая Виктория Севрюкова. Павел тут же предложил ей поработать с нами, и Виктория сказала: почему нет? Я долго не могла поверить, что это все правда, потому что знаю, какие восхитительные костюмы она делает.

Юрий: Все закрутилось само собой.

Татьяна: И Виктория, и Павел работают над этим спектаклем.

Татьяна: Декорации будут немного реконструированы, а костюмы мы обновим, потому что прежние уже выглядят неактуально. 2015 и 2024 год – это будто два разных мира. За это время не только костюмы, но и люди поменялись. Человек начал многие вещи чувствовать тоньше, замечать больше деталей. Зритель, который видел этот спектакль в 2015 году, и зритель, который придет сейчас, – это два разных человека.

Юрий: Совершенно. И для нас важно было не потерять актуальность пьесы. Поэтому мы ведем диалог со зрителем на темы, которые значимы сейчас, но не стояли в приоритете прежде. Возможно, они поднимались еще в самых первых спектаклях, но их никто из нас видел. Это темы внутреннего переживания человека: где он, кто он, что он делает в этом мире. Если в 2010-е годы мы задавались вопросом возможностей, то сегодня спираль перекрутилась и мы снова столкнулись с проблемой самоопределения. С новой силой зазвучали вопросы милосердия, духовности, любви человеческих душ, на первый план снова вышли высокие смыслы.

Татьяна: И к разговорному формату, когда на сцену выходят только два артиста, в последнее время не было пристального внимания. А в 2024 году это снова актуально – даже если бы мы просто говорили, сидя на двух стульях. Можно не городить огромные декорации, не сажать оркестр посередине сцены, не делать какие-то виртуозные штуки со светом. Достаточно только человека и того, что происходит у него внутри. Если эти чувства и переживания умело достать и правильно преподнести, то откроется самое важное – то, чем человек живет...

Юрий: ... о чем он думает и говорит.

Фото: Лена Морозова

Беседовала Анастасия Евтефеева.

- Во-первых, у нас интересный со всех точек зрения период – конец 60-х. Во-вторых, это время, когда еще не было такой устоявшейся профессии как психология, мы показываем самые ее ростки. И, конечно, было любопытно погрузиться в это.

- Вы знаете, что тогда без разрешения психиатра невозможно было сделать никакую пластическую операцию. То есть вообще ничего. И мой герой – это тот самый человек, который откапывает причины, почему человек хочет изменить себя. Определяет, где его свобода и где его ограничения?

И нескольким людям не рекомендует операцию именно потому, что у них существует, прежде всего, внутренняя проблема, а не внешняя.

И все эти вещи, без сомнений, были мне интересны, ведь Эдуард как бы смотрит в саму суть человека.

- У него только профессиональный интерес, а уже во время работы возникает особое отношение к пациентке, которой он занимается с каким-то внутренним личным пристрастием, что, в принципе, нарушает этику.

Но вся история и любопытна этой гранью: что выберет персонаж – личный интерес или профессиональный.

- Потому что существует врачебный кодекс. Это такое странное забытое слово – кодекс. То, что нельзя нарушать.

Он и существует, чтобы врач не мог сближаться с пациентами, ну или человек должен перестать быть его пациентом и тогда флаг в руки.

- Может быть, и так. Но, мне кажется, что это персонаж, который пытается балансировать на грани: сдерживать баланс между врачебным порядком и непосредственным живым существованием.

Он экспериментатор и живет, по сути, в моменте – здесь и сейчас, ну и пытается жить не по стереотипам. Поэтому и задает пациентам, в том числе, вопрос: «Как вы считаете, что происходит именно сейчас?».

- Общего места в данном случае нет. Потому что даже для тех людей, которым необходима психологическая поддержка (сейчас речь не о психиатрической или клинической), существует выбор из школ или практик. И тут важно понимать, что больше человеку подходит.

Есть люди, которые больше склонны к тому, чтобы заниматься своим прошлым, а есть те, кому уже не важно, что произошло когда-то, потому что они живут только в настоящем. То есть движений огромное количество, наука развивается.

К сожалению, ну или, к счастью, до сих пор как бы самого утверждения профессии психолога, по-моему, еще нет. Поэтому насколько обращение за помощью обязательно – нет, это очень индивидуально.

- Конечно. Мне кажется, существует определенная граница, после которой необходим специалист.

- Да, если честно, моя коллекция одежды здесь как-то не пригодилась, потому что она была ярче, чем подразумевалось художниками по костюмам. Шучу, но где-то не дали мне развернуться.

В любом случае, элементы того стиля – это большой кайф. Есть возможность играть вещами, делая собственный образ еще интереснее.

Беседовали Анастасия Новикова, Ольга Храбрых.

У нас в гостях сегодня актер театра и кино, звезда экрана, не побоюсь этого слова, Юрий Чурсин.

Юрий, здравствуйте.

Всем привет.

Я очень рада вас приветствовать на Урале. Наш подкаст называется «Урал в гости позвал». Вот мы с удовольствием вас приветствуем на нашей уральской земле. И начнем.

Готовясь к интервью, я узнала, что мы с вами абсолютные ровесники. Вы меня младше на двенадцать дней или на тринадцать. То есть, это буквально один год, один месяц, практически. Когда я вас увидела впервые в фильме «Изображая жертву», это был 2006 год, то есть, нам было по двадцать шесть лет. И это был, во-первых, снос башки, срыв башки, что можно так, оказывается, играть. Эта вот отстраненность, или остраненность по Шкловскому. Что можно материться, оказывается, в кино. Хотя в девяностые уже матерились, конечно. Но тут это уже используется как прием. И вообще, вся эта новая драма, и фильм поставлен, кстати, по пьесе наших свердловских драматургов Пресняковых. Все сразу в одном вопросе хочу вам задать. Ну вот именно про олицетворение времени. А вот этот вот герой, он по сути-то ведь такой злой очень? Как бы у него такой праведный гнев, что ли? Да? Все время? Как вы оцениваете его?

У нас возник даже спор на площадке. Потому что практически все защищали этого персонажа, а я его как-то внутренне топил. Потому что было понятно, что этот человек не имеет никакого праведного гнева, просто он имеет искажение временное, как герой. И талантливо отразили братья Пресняковы этого персонажа. Вообще, конечно, их гениальный склад ума - как они во времени отыскивают точное слово, как они отыскивают точного героя, как они обстоятельства выстраивают - это просто фантастика. Понятно, что любое произведение состоит из многих элементов. Без любого этого элемента произведения не произойдет в совокупности. И Кирилл Серебренников, который все это собрал, и Сережа Мокрицкий, который все это снимал, и вся команда артистическая, которая могла все это сыграть, и продюсерская группа – без них ничего бы не получилось. Если бы вот не было хотя бы одного из них. И нашей прекрасной буфетчицы, которая стояла и готовила нам на площадке. Я первый раз в жизни такое видел. С любовью вспоминаю, как у нас все это происходило. Каждый человек внес свою лепту в это произведение. И удивительно, что актуальность этого персонажа, она была во времени. То есть, если мы смотрим этот фильм сейчас, то мы узнаем очень время. Потому что вы совершенно справедливо заметили, что это была новая драма. То есть, это такой, мне кажется, пик создания произведений в новой драме после страшного театрального застоя, который на нас свалился в девяностые годы. Эта новая волна, когда все можно, когда слово отыскивалось уже. Настолько цензура нас всех уже убила, и настолько мертвым языком говорил театр, что уже не было сил, и все стали и нецензурную лексику использовать, и страшные события. И все для того, чтобы как-то проявиться, встряхнуться, скинуть с себя шелуху. Что сейчас, на мой взгляд, уже несколько раз умерло, уже несколько раз само себя пережило. И уже отыскивается какой-то другой герой, другой персонаж. В том числе, мне кажется, что чрезвычайно вычистился язык в драматургии, и он ушел. То есть, как только ты видишь нецензурную лексику в пьесе, от этого уже немножко веет какими-то нулевыми годами. То есть, двадцать лет назад было хорошо, но сейчас уже все изменилось. Но если ты проходишь по улицам, то ты слышишь, как то, что мы тогда сделали, дало свои ростки. Потому что на улице страшно ругаются матом. Все, не зависимо от возраста. Так что, хочется достигнуть какой-то уже второй волны для того, чтобы это перестало быть модным. Поэтому актуальность этого персонажа да - была двадцатилетней давности. И мы сейчас в поисках следующего пути. И отыскиваем.

Ну, тем не менее, вы знаете, у нас в прошлом году поставили в центре современной драматургии эту пьесу. И она смотрится вполне себе современно, потому что проблемы- то не изменились. Язык, может, изменился.

Проблемы не изменились, конечно. Но это, опять же, талант авторов и живой пьесы. Она проверяется временем, из этого всегда что-то превратится и всегда что-то отыщется.

Не могу не спросить о наших сериальных ролях. Вы много снимаетесь в сериалах, и есть очень яркие роли, самые разноплановые. Хоть Бондарчук считает, что вы какое-то одно амплуа имеете. По-моему, это абсолютно не так.

Нет, он так не считает. Это мы смеялись и вспоминали о том, что бывает такое - что попадаю.

Это и Хиромант. И вот эта яркая роль дрэг квин в «Настя, соберись!», и вот прямо сейчас я посматриваю - вот такой опасный манипулятор, владелец арт-галереи в фильме «Жить жизнь». Очень разноплановые роли, показывающие ваш актерский диапазон. Но вот я хочу как раз обратиться к последней. Вы играете арт-дилера, такого знатока искусства, который хладнокровно продает дорогие картины простодушным бизнесменам. А в жизни вы искусством интересуетесь? И современным искусством, в частности?

Насколько хватает на это времени.

Ходите на выставки или коллекционируете что-то?

Практически нет. Как-то упущена эта волна. Но она сейчас в моей жизни компенсируется каким-то изучением основ. Я пытаюсь выстроить эту лестницу от чего-то к чему-то. И, может быть, в какой-то момент придет современное искусство, но пока у меня интерес базовый.

С чего вы начали?

Да с самого начала, со Скифии. Скорее, вот эта сторона меня чрезвычайно интересует. А современное искусство пока пропущено.

Но вы еще говорили, что вы в соцсетях не сидите. Это очень редкое явление в нашем мире сегодняшнем. А вот чем вы в свободное время занимаетесь? Понятно, что его нет. Но все-таки немножко его есть. Например, в самолете, что вы делаете? Музыку слушаете или книжку читаете?

Слушайте, на самом деле нет, времени у меня совсем нет. У меня как-то одновременно идут три дела, в которые постоянно нужно, как в какой-то очаг, подбрасывать дровишки. И всегда есть чем заняться. То есть, я себе даже не представляю… В свободное время я предпочитаю выходить в море на яхте. То есть, если отдых, то совсем-совсем отключиться. Никаких социальных сетей и в жизни у меня практически нет, потому что есть супер-профессионалы, которые так это прекрасно делают, что я не понимаю, как все начинать с нуля, когда уже все так ловко с этим обращаются.
В каком-то одном из интервью ваш мастер рассказывал, ваш театральный мастер, что вы выступали на студенческих разных концертах с лекцией по философии, однако. Расскажите об этом эпизоде.

Да, это был такой у нас преподаватель, который вел историю культуры. А в Щукинском училище есть раздел наблюдения. Он фактически есть во всех <театральных учебных заведениях>. Это такая дисциплина. Это такой элемент, который все проходят. Но в нашем институте экзамен проходит на весь институт. Все собираются, собираются кафедры - такой большой экзамен. Очень серьезный, очень веселый, потому что все студенты имеют хамство показывать своих педагогов и преподавателей.

То есть, экзамен-капустник?

Нет, он не капустник. Он очень-очень точный. Очень серьезный, потому что вот именно в этом разделе видно разницу между кривлянием и театральным мастерством. Там вы сразу видите, где граница. Часто ты не веришь своим глазам, потому что это очень точный персонаж - человек, который живет своей собственной жизнью. У меня было наблюдение за нашим педагогом по истории культуры, который читал лекцию, Это был Анис Хабибович Вафа, фантастический педагог, профессор. Он прям такой невероятный. И у меня было наблюдение за ним. Вдруг, в какой-то момент, я понял, что мало того, что просто нужно, чтобы тело точно двигалось, и голос как-то тебе подчинялся, а еще нужно, чтобы был смысл в том, что ты говоришь, потому что без этого такого человека не существует. И пришлось разобраться в вопросе, проштудировать его и написать лекцию, по поводу чего она могла пойти.

Не сохранилась запись?

Видео? Нет, не сохранилось. Хотя где-то она была, но это было такое время, когда снимали все на камеру, никаких телефонов не было с камерами. От руки написанная эта лекция где-то есть.

Да, любопытно.

Наш подкаст называется, как я уже сказала, «Урал в гости позвал». И обязательно часть вопросов должна быть про Урал и про Екатеринбург. Есть ли что-то, что связывает вас с Уралом? И вообще, много ли путешествуете по России? Мы в последние годы стали много путешествовать по России. Как у вас с глубинной, провинциальной Россией складывается?

С Уралом? У меня большой интерес - мне всегда хочется здесь оказаться. Опять же, все исторические лекции, где корень нашей земли - и он где-то здесь, совсем недалеко, откуда, все, собственно говоря, пошло. Чрезвычайно много интересных вещей, которые хочется увидеть, но… Гастрольная жизнь - единственное, что вносит свои коррективы. Потому что перед спектаклем репетиции, и практически ничего не успеваешь посмотреть. Прогулка по городу - это уже счастье, потому что хоть что-то успеваешь. В Екатеринбург я уже третий или четвертый раз приезжаю с разными спектаклями. Воспоминания есть. И особый дух города, и людей особый дух. Успокоенность их, корневые какие-то устойчивые ощущения. Даже не суровость, а такая уверенность. Видишь, что люди стоят на ногах крепко.

Еще про камешки хочу поговорить. Вот вы у Бондарчука хвастались своими колечками с камешками. Сегодня не надели?

Отдыхают.

У вас какой-то особый интерес к камням. И у нас как раз на Урале кладезь драгоценных, полудрагоценных самоцветных камней. Я просто недавно была в музее истории камнерезного ювелирного искусства, знакомилась с их экспозицией, чтобы одному иностранцу показать, и он был в восторге. Все иностранцы всегда в восторге от этих камней, от этих залежей и богатств, хотя многие уже исчерпаны. Хочу одну историю рассказать. Мне кажется, вам понравится. Чтобы не только вы мне, но и я вам что-нибудь рассказала. У нас были открыты в девятнадцатом веке александриты - такие камни из берилловой группы, которые меняют свой цвет. Вот при ночном освещении, каком-нибудь огне открытом, в темноте.

Это же с этим камнем, мне кажется, связан оберег от пьянства? То есть, если ты его положишь в рот на пару-тройку секунд, ты не опьянеешь.

И еще одна история, связанная с этим камнем. Когда его впервые обнаружили, подумали что это какие-то худые изумруды и отправили их в Санкт-Петербург на экспертизу. Там начальник горного управления проинспектировал их и понял, что это совсем другой камень по составу. И встал вопрос, как его назвать. То есть, это не берилл, не изумруд, а что-то другое. И чтобы выслужиться перед императорской семьей, наследнику на шестнадцатилетие подарили этот камень, и решили назвать его в честь Александра, будущего Александра II Освободителя александритом. И этот камень стал его талисманом, он его везде носил с собой. Вот только в тот роковой день, когда он погиб от бомб террористов, он якобы оставил свое кольцо с александритом на столе. Вот такая легенда ходит.

А чем вас привлекают камни?

Мне кажется, что это явное отражение. Поскольку я являюсь глубоким материалистом, то есть верю в какую-то вертикаль такую, соединяющую небо и землю, мне кажется, что это четкое проявление каких-то небесных светил. То есть, эта вибрация, которая происходит где-то там высоко, отражается в этом земном воплощении через замершую систему камней, которые пропускают через себя какие-то вибрации от них. Я мечтаю, что они существуют, настраиваюсь на них, на то, что все это работает.

Ну, если вам даже камни снились долгое время.

Да, мне приснился сапфир, и он как-то пришел в мою жизнь. То есть, это все для меня зачем-то нужно. И поэтому они не отпускают, конечно, и по ним скучаешь и хочешь, чтобы они были рядом.

А какой ваш любимый камень?

Ну вот, есть мой любимый шриланкийский сапфир, есть то, что называется суджилит такой редкий, практически вычерпанный. Суджи, был такой геммолог, который отыскал эту породу. Ее вычерпали. Больше его нет. Из камней, ну конечно, фантастические бриллианты, лучшие изумруды. Лучшие друзья девушек, да. Поэтому всегда хочется с ними тоже дружить. Потому что девушки тоже их любят.

Вот если у вас будет минутка все-таки - за полчаса можно обойти этот музей, очень рекомендую. Вообще у нас несколько геологических музеев, поскольку регион такой. Наверное, четыре или пять в городе, разных - и частных, и государственных.

Как правильно желать успеха?

Спектаклю. Спасибо.

И приезжайте к нам почаще, чтобы было время посмотреть на город, наши музеи и выставки.

Обязательно. Спасибо.

Ф-Экспо, 27.02.2023 г.

Адаптивный проект для киноиндустрии — уникальная одежда для актерского состава и съемочных групп.

Со времен производства первых фильмов как в России, так и в мире изменилось очень многое – в первую очередь технические условия. Но незначительно изменилось одно – условия, в которых трудятся артисты. Уже в те далекие времена предпринимались попытки создать специальную одежду для актерского состава, но все до сих пор были единичны, кустарны и не носили системного характера.

Мы часто слышим истории о том, что зимние натурные сцены снимаются летом, а летние – суровой зимой, и какими вызовами это сопровождается для актерского состава – актеров, дублеров и актеров массовых сцен! Киносъемочные группы отправляются в экспедиции в дикие места природы морозной зимой или неделями стоят караваном в центре городов. Съемки, особенно на натуре, в экстремальных условиях, требуют от киноактера особых психофизических данных и специальной подготовки. Тяготы и лишения съемочной группы и актеров остаются для зрителей за кадром.

Актерский состав во время съемочного периода в перерывах между съемками вынужден носить элементы простой форменной и рабочей одежды, которые в сочетании с порой очень нелегкими условиями производства не способствуют отдыху, комфорту, функциональности и как следствие – полной отдаче артистов во время работы. Что сказывается и на результате.

«ФешенКам» — это проект, созданный профессиональными конструкторами, дизайнерами и, конечно, актерами на основе многолетнего опыта в кинопроизводстве, дает возможность съемочной группе не покупать строительные куртки и прочую спецодежду для зимнего утепления актеров. Вся одежда выполнена из специальных тканей и утеплителей, которые выдерживают температуру до -40С. Ткани верха протитаны водоотталкивающей и огнестойкой пропиткой, что позволяет сохранить здоровье актера в любых ситуациях на площадке. С технической стороны у изделий проработаны все детали включая увеличенный капюшон, специальные магнитные застежки, множество карманов различного назначения, чтобы сохранить работу гримеров, костюмеров, а для актера иметь все необходимое под рукой и быстро одевать и снимать нашу одежду перед входом в кадр.

Интервью с идеологом и разработчиком коллекции одежды для съемочных групп российским актером театра и кино Юрием Чурсиным.

– Юрий, Вы уже очень давно работаете в кино. Скажите, как изменился за эти годы процесс съемок? Условия стали лучше или хуже?

– Безусловно, очень многое изменилось в лучшую сторону. Когда в 2001 году после института я первый раз оказался на съемочной площадке, это были практически полевые условия, и долгое время ничего не менялось. Огромная разница в условиях комфорта чувствовалась, когда съемки проходили за границей, где атмосфере и комфорту вне съемок придавалось огромное значение и где не экономили на удобстве, понимая, что это сберегает силы и рабочее состояние группы.

– А какую конкретно разницу Вы там заметили?

– В первую очередь – как внимательно относятся к рабочему времени. То, что достаточно часто встречалось, да и встречается сейчас на съемках, – так называемые переработки, когда съемки идут дольше, чем заложено в плане, – практически не встречалось на иностранных площадках. И это было не от безразличия к творческому процессу, а происходило потому, что работа была слаженной, с уважением ко времени и работе каждого члена группы. Конечно, было огромное впечатление от организации питания на площадках: их полевые кухни всегда были с горячей едой, огромным разнообразием отличались от крохотных остывших, всегда одинаковых пластиковых контейнеров, которые выдавали на обед на площадках в родных городах. И, конечно, условия пребывания актеров на площадке отличалось сильно. Комфортные актерские павильоны на колесах, верхняя одежда, которая защищала костюмы и не нужно было каждый раз переодеваться – все это тоже отличалось от коридоров со стульями и строительных или полицейских пуховиков, которые выдавали и, кстати, иногда до сих пор выдают в качестве утепления на съемках в России.

– А какие улучшения сейчас уже произошли в нашей стране?

– Еда стала лучше. И это уже не всегда зависит от количества денег, затраченных на проект. Как-то изменилась культура. Стало неприличным экономить на качестве, да и к тому же появились компании, предоставляющие свои услуги приготовления очень свежей и вкусной еды во время всего съемочного дня, а не только на время, выделенное для обеда. Конечно, появилось большое количество актерских вагонов, и есть большой выбор их комфортности. Но вот с тем, в чем приходится ходить актерам между съемками на площадке, по-прежнему большая проблема. Часто приходится видеть, как актеры вынуждены пользоваться полицейскими бушлатами, надетыми поверх костюмов, и не потому что это их личный каприз и выбор, а просто из-за того, что это как бы никому не нужно. Да, все понимают, что зимой холодно, и есть ночные съемки, когда нужно находиться на улице, и даже если съемки происходят летом, то в наших широтах не всегда актерам и актрисам можно долго находиться в летней одежде под открытым небом, но это как будто все не очень важно и исходит из логики: ну не отдельную же теплую куртку им покупать. И вот за последние двадцать лет не было ни одной попытки изменить эту ситуацию. Ни одного примера создания специальной одежды для актеров я не встречал.

– А какие особенности в такой одежде должны быть, по Вашему мнению?

– Она должна быть легкой, комфортной и удобной в использовании и теплой. Не очень яркой, чтобы не мешать операторам и режиссерам ориентироваться в постановке кадра, сдержанных цветов, чтобы не искажать восприятие цвета. И, конечно, экологичной, потому что сейчас пришедшие в негодность куртки просто выбрасывают, а не сдают на повторную переработку. Ну и, конечно, она должна эстетически соответствовать съемочному процессу. Дико видеть своих коллег, творческих и незаурядных, в строительных робах или синих куртках ДПС. Но поскольку движение на улучшение уже задано, есть надежда, что очень скоро фабрика грез будет радовать не только зрителя, но и создателей кино во всех своих аспектах.

Швейные фабрики-производители специальной одежды для актерского состава и съемочных групп сертифицированы по Российскому отраслевому стандарту Рос-1, а одежда по своим качествам отвечает последним экологическим стандартам, и возможность вторичной переработки разрабатываемой нами продукции дает возможность экологичной утилизации, меняя устоявшийся шаблон «купил – использовал – выбросил», как это делалось на протяжении более чем 100 лет.

Привет, я Юрий Чурсин. Это мой мастер-класс по актёрскому мастерству. Я делюсь с вами своим личным опытом. Я делюсь тем, что я узнал, что я увидел и что осмыслялось всё это время. Может быть, кому-то из вас станет это интересным. Может быть, кто-то соберёт голову и поймёт, что актёрская профессия не для вас. Но давайте поговорим об этом. Поехали.

Как в любой профессии, прежде чем заниматься каким-то делом, нужно оказаться в той точке, в которой тебя натолкнет.… Вот уже такой край, такая переходная черта, на которой ты уже понимаешь, что ты будешь заниматься этим всегда.

Эта черта была мной пройдена, наверное, в возрасте, четырех или пяти лет. То есть с самого начала я уже понимал, что я буду заниматься только этим. Больше ничего меня в жизни не интересовало. И всё, что я видел, мне хотелось как-то преобразовать, сыграть в ту ситуацию, которую я видел перед собой, то, что приходило в голову, любая фантазия. И хотелось сделать так, чтобы эта фантазия реализовалась в жизни.

Поэтому мы все с друзьями были мушкетёрами, поэтому мы все скакали на лошадях, стреляли из пистолетов, раскрывали какие-то страшные тайны и разыгрывали разные сцены. Это было увлечением с детства.

А в школе, конечно, магнитом была сцена на протяжении всех 11 лет. Вообще странно, что в школе ещё знал, где какие есть кабинеты и как назвали других преподавателей, потому что всё основное время, мне казалось, что это всегда какое-то побочное явление, перед тем, чтобы выйти на сцену. В общем, сложная была ситуация.

Я попал на подготовительные курсы в Щукинское театральное училище. Полгода я там занимался. Начались экзамены, подготовка к этим экзаменам. И различные институты, которые по большей части меня не принимали, и Щукинское училище, которое сказало, что обрати внимание на то, чтобы здесь учиться, и сосредоточиться на какой-то своей одной цели.

Было не просто, был очень большой конкурс, много людей поступало, и всё было волнительно. И в итоге произошло поступление в Щукинское училище.

Но оказалось, что и это ещё не всё, что нужно было ещё 4 года учиться. И учиться было тоже не то, чтобы просто. Оказывается, что как только ты поступаешь в театральный институт, вся остальная жизнь для тебя заканчивается вообще в корне. Это ты спишь по 3,5 - 4 часа и занимаешься только мастерством. Мастерством, изучением, подготовкой, развитием своего организма, своей души. Потому что нужно было прочесть огромное количество литературы и быть в физической форме, которая никогда не утомляется. Потому что то, насколько смешиваются предметы изучения литературы, драматургии, каких-то побочных дисциплин - это всё смешано и перемешано с постоянной физической нагрузкой. Достаточно серьёзной такой, профессиональной, почти предакробатической. Предпрофессиональные дикторы, предпрофессиональные танцоры... То есть, всё доходит до уровня, что ты сможешь свою жизнь повернуть и начать заниматься этим уже профессионально, в любой дисциплине. Но вот эта общая подготовка, она достаточно серьёзная - и физическая, и психологическая - и было непросто.

Когда закончилось театральное училище, и все благополучно из него выпустились, оказалось, что теперь, вот только сейчас начинается большая игра. А тебе казалось, что ты уже там чего-то достиг. Но нет, ты выходишь на профессиональную сцену театра, и вот там ты встречаешься с настоящим зрителем, который живой, который строг, который уже много что видел. И твоё ощущение, что ты такой центр, оно начинает медленно расползаться. Потому что ты понимаешь, что ты только-только на какой-то периферийной орбите, и очень многому ещё нужно учиться.

Я поступил в Вахтанговский театр. Сразу же было то, что в профессиональном языке, называется «вводы в спектакли». Это когда тебя вводят в роль уже идущего спектакля, тебе рассказывают, как это, какие мизансцены, что ты где делаешь, какие тексты ты произносишь, что ты здесь играешь. Были вводы в достаточно большое количество спектаклей. То есть я помню, что на третий год в Вахтанговском театре было 25 спектаклей в месяц, мы играли практически каждый день. И вот эта практика на протяжении 5 лет каждодневных спектаклей. А мы еще успевали что-то там репетировать и выпускать премьеры. И это было таким постоянным, постоянным движением, постоянной, постоянной практикой.

Когда уже был достигнут предел и уровень, я ушёл из Вахтанговского театра. Год был в свободном состоянии, играл там, где совсем недавно пригласили, были какие-то премьеры. Поступил в труппу московского художественного театра, и чёрт, и служил там 9 лет. Ещё с выпусками премьерных уже спектаклей, то есть там вводов практически не было, параллельно я играл в театре Олега Табакова, в «Табакерке».

И спустя 9 лет было понятно, я достиг какого-то такого возрастного и психологического состояния, когда театральная сцена была оставлена, и увлечение осталось только в кино.

Шесть лет я только снимался. Спустя 6 лет меня пригласили снова поиграть на театральной сцене. Я стал играть. И вот сейчас я снова в состоянии между театральной сценой и киносъемками.

Театр и кино. Две, с одной стороны, достаточно одинаковые, а с другой стороны, различные техники. Все-таки, как бы мы не развлекались 3D форматом, 4D и 12D, всё равно мы смотрим на плоский экран. И вот это ограничение плоскости, оно не даёт возможности передачи эмоций, как такой энергетической волны, то, что в театре является, на мой взгляд, ключевым инструментом. Потому что когда вы оказываетесь в театре, то человек, актёр и всё, что вокруг него создано, оно производит определённый эмоциональный эффект.

Когда вы видите человека, выходящего на сцену, актёр настолько эмоционально заряжен, что это заражает зрительный зал. Эта эмоция передаётся всему зрительному залу. Это на уровне такого животного механизма. Что и в жизни происходит, вы часто можете видеть, когда в какую-нибудь компанию приходит человек с хорошим настроением, и грустная компания вдруг заражается этим прекрасным настроением, и всем становится весело. И наоборот, если человек приходит в каком-нибудь эмоционально подавленном состоянии, и все начинают грустить. Вот эта передача, она на животном уровне происходит. Она и является ключевым инструментом в театре, в технике актёра.

В кино совершенно всё по-другому. То, что чувствует актёр, часто не считывают камеры. По большей части камера считывает мысль. И это очень большая разница, потому что мы часто видим, как блестящие киноактёры не всегда производят должный эффект на театральной сцене. И наоборот, как театральные актёры, выдавая какие-то волны эмоций, совершенно не работают на экране.

Много всяких разных законов, много ключей, но вот яркий пример: зритель не видит первого движения на сцене. Первое движение, микродвижение, не считывается. То есть, когда человек встает, то зритель видит его сидящим и стоящим сразу, если человек встает ровно. Для этого в театре используется ложное движение: перед тем, как встать, актёр делает движение назад, а потом встает. Вот это движение назад зритель не видит, и видит, когда он стоит. И вот эта фаза подъёма, она уже заметна.

Если актёр долгое время работает на театральной сцене, этот рефлекс усложняет работу с камерой. Потому что, когда кадр берётся очень близко и снимается крупным планом, то артисты рефлекторно делают движение назад, а потом встают, и камера не успевает их поймать. Поэтому все с удивлением обнаруживают, что как раз таки в кино подниматься нужно ровно, без этого ложного движения. И таких нюансов очень много.

Или, например, эффект вхождения в образ. То, что мы видим в театре, часто бывает проще сделать. Работа с гримом, например, в театре часто бывает грубее, чем в кино. Ты не можешь себе позволить использовать совсем грубые краски, такие как наклеенные носы или парики, которые в театре вроде бы из-за дальности актёра, от зрителя, из-за дистанции смотрятся естественно. Но кинокамера, особенно с вот этим вот движением в технологиях, с тем, что цифра так подробно считывает сейчас все нюансы, усложняет работу. И часто киногрим занимает намного больше времени по созданию какого-то достоверного эффекта по сравнению с театральным. А бывает такое, что ты в театре используешь какие-то киноприёмы в гриме, и они совершенно не считываются.

Поэтому подробность создания твоего образа отличается. Там, где твоя пластика может быть грубее или твой жест может быть ярче, и он выражает какие-то точные эмоции и точное состояние твоего образа, в кино достигается другим эффектом.

А основным инструментом является голос. То, что мы в кино можем себе позволить шептать какие-то вещи и сыграть на очень тихом голосе сцену, в театре часто бывает невозможно. В театре необходимо даже тихие фразы говорить так, чтобы их было слышно на самом-самом дальнем ряду. Это очень серьёзная техника, над которой необходимо работать.

Твой голосовой аппарат должен быть в форме, он должен работать, должен тебе подчиняться. И в тот момент, когда ты устал или в тот момент, когда ты отвлечён, есть ключевые базовые упражнения, которые быстро могут привести тебя в форму. Дыхательные практики, это в каждом своём отдельном институте происходит. А дикционные — это знание теории, как работает твой речевой аппарат, как берутся те звуки, которые должны точно прозвучать, они не должны резать слух зрителя. Есть основные сложности с буквой С, с которой часто бывает, что звук или проваливается, и человек говорит «шаша», или он наоборот настолько резок, что он свистит, и это невозможно слушать, потому что он начинает резать слух. Для точности ты должен понимать, как берётся этот звук, где находится язык, что он находится на основании соединения зубов, что только в этой точке. И сила этого звука, сила твоего дыхания, должна производить очень точное сочетание того, что твой звук и не свистит, и не проваливается. В тот момент, когда ты знаешь теорию, как каждый звук должен звучать, где ты прямо слышишь эталонные звуки, удивительным образом перечисление цифр является очень удобной практикой. То есть всё начинается с цифры два, потом повторяется двадцать два, двести двадцать два, две тысячи двести двадцать два, двадцать две тысячи двести двадцать два, двести двадцать две тысячи двести двадцать два. В этот момент ты проходишь букву В, потому что у тебя должна двигаться нижняя губа. В этот момент ты практикуешь букву С, которая должна быть идеальна, чтобы ничего не резать. И ещё помнишь о том, что всё-таки в старомосковском стиле произносится [д'в’э], а не [дв’э]. Когда ты переходишь к цифре три, то ты проходишь букву Т, букву Р, букву С, букву Ц, потому что триста тридцать три, три тысячи триста тридцать три, тридцать три тысячи триста тридцать три. В тот момент, когда ты доходишь до 999 миллионов, 999 тысяч, 999, твой речевой аппарат находится в супер-строгом состоянии. Ты уже помнишь, все звуки, всё у тебя работает и готов выходить на сцену. Вот такой маленький лайфхак для того, чтобы приводить свой дикционный аппарат в порядок.

Для любой профессии необходимо образование. Вообще, мне кажется, что сейчас в искусстве - в любом, в том числе и в театральном - движение будет всё больше в академизм. То есть, альтернативные и как бы отрицающие академизм направления, они уже пережиты, мы уже понимаем, как это делается. И есть определённые аспекты, где забыта академия. Есть столпы, о которых необходимо вспомнить, вот они будут, мне кажется, возвращаться, и будут очень востребованы. Потому что зрителю необходимы впечатления от произведения искусства больше, чем от таких вещей, которые бы передавали натуральность. Игра в подмену, так чтобы это было достоверно, мне кажется, что сейчас будет отходить на второй план, и будет возвращаться образ, возвращаться метафора. И будут возвращаться какие-то законы построения произведения искусства. А для этого, конечно же, необходимо образование - очень мощное, очень базовое, очень разностороннее. И его будет очень сложно пропускать, будет сложно не обращать на него внимание. Потому что потребность зрителя изменится, зрителю будет скучно смотреть на то, что они видят у себя во дворе или на кухне, там, где они работают, им всем захочется попасть в совершенно другой мир, который будет их возвышать.

Поэтому театр будет требовать хорошего образования. Хорошее образование достигается непросто, потому что мастера, которые транслировали школу, они постепенно отходят во времени в прошлое. Передача знания усложнилась, потому что очень много компромиссов возникло. И это обрекает тех людей, которые хотят выбрать театральную сцену, на то, что нужно очень внимательно относиться к тому учителю, к которому ты приходишь заниматься. Чтобы у тебя не было обмана, что то, чем ты занимаешься, это театральное искусство, а не чья-то амбиция или чье-то время, которое непонятно куда прикладывать. И вот человек выбрал своей профессией научить актерскому мастерству. За этим необходимо будет очень следить.

К тому же понятно, что театральное искусство, прежде всего, должно следить за актуальностью. То есть еще оно должно быть живым, что оно не должно быть закостенелым или учить чему-то там в прошлом. Этот баланс между актуальностью и базой очень важен.

Поэтому совсем не просто отыскать школу, не просто отыскать то направление актерского мастерства, которое тебе больше подходит. Все знают, что есть молодые люди, студенты, мечтающие стать артистами, которым больше подходит система Станиславского. Есть люди, которым подходит больше вахтанговская система, или то, что преподают в ГИТИСе, или в других городах, петербуржские школы, большое разветвление театральных школ. Это все такой очень подробный выбор своего точного попадания: за счет каких ключей, в какие двери нужно войти для того, чтобы раскрыть свой потенциал и раскрыть свой талант.

Потому что как когда-то сказал Константин Райкин, «талант это такая нефтяная бочка странного такого вещества, с которым ты в принципе ничего не можешь сделать, но в тот момент, когда ты понимаешь, как с ним работать, то ты можешь получить супертопливо». И вот эту бочку нефти, вот этот свой талант, нужно понимать, куда его прикладывать, и каким способом обрабатывать свой потенциал. Как сделать так, чтобы он был ярким, как сделать так, чтобы он подпитывал и тебя, и давал возможность зрителям видеть произведение искусства. Это такой сложный момент. И за этим нужно следить и очень внимательно к этому относиться.

Вы хотите выбрать театральную школу, вы смотрите на то, что происходит вокруг. Вы идете в театры, видите своего любимого артиста, и смотрите, изучаете, как получается так, что он производит тот эффект, который вам нравится. Что он заканчивал, у какого педагога он учился, у кого учился его педагог, какая школа раскрыла его талант. Эти все вопросы — это такое осознание того, что происходит.

Вы с удивлением обнаружите, что есть, например, такие вещи, как момент проживания театральной роли. А есть момент, то, что у Брехта называлось «отчуждение», когда актер не вживается в роль, когда он является только символом, когда он только передает какие-то знаки той роли, которую он играет. И вот этот момент отстранения - потом вы узнаете, что в Вахтанговской школе есть направление отношения к образу. То есть это не вживание в него, а то, как актер транслирует вот эти знаки образа. И то, чем вам будет интересно заниматься, то, может быть, для вас и будет вот этим вот ключом к профессии. Потому что бывает часто, что актеры меняют школы. Бывает такое, что они развиваются и вдруг осознают, что школа проживания, школа Станиславского, им ближе всего. Или наоборот, что это момент, который вдруг тебя ставит в то, что на сленге называется «я в предлагаемых обстоятельствах», что вам вообще это неинтересно, что вам интереснее находиться в образе, в маске и как-то отыскивать точные черты другого человека и какими способами это делать.

Мне кажется, очень важно хотеть. Мне кажется, что очень важно понимать, куда ты идешь, осознанность. Понимать, зачем тебе это нужно. Эта осознанность даёт внутренний огонь, потому что в тот момент, когда абитуриенты или будущие студенты приходят на поступление, то, что они читают, — это всего лишь материал, чтобы раскрыть вот этот внутренний огонь, вот этот потенциал. Насколько точно или насколько подробно разобрано твоё произведение, это часто показывает вашу практичность или вашу работоспособность. Но талант раскрывается от горящих глаз. Талант раскрывается от смелости, от вот этой отчаянной попытки, несмотря ни на что поступать. И от большого желания, потому что те, кто хотят, они добиваются всего. Даже если это не с первого раза.

Есть большое количество артистов, которые поступали с третьего, четвёртого раза, и только их вот это вот отчаянное желание переворачивало всё, и они находили свой путь. Фанатизм. Внутренний фанатизм и любовь к будущему своему делу, и как отыскать вот это вот что-то новое, что-то свежее, то, чего не было раньше. Потому что часто бывает, что наши взгляды и любовь к каким-то кумирам, то, что мы хотим скопировать или сделать так же, как у кого-то, заслоняет собственный талант. Никому не хочется ничего переделывать, хочется сделать что-то заново. Нужно обладать своей внутренней чистотой и внутренним своим огнем - за счёт того, что тебе очень интересно, и ты понимаешь и хочешь что-то сделать.

Чтобы поступить в театральный институт, нужно в него поступать прежде всего. То есть не бояться идти и поступать. Учить басню, стихи, прозу как можно большего диапазона, иметь в своём арсенале и вещи весёлые, и вещи очень серьёзные. И быть смелым, то есть не бояться никакой реакции, не думать о том, как тебя будут оценивать. Думать о том, что ты можешь. И посмотреть на себя строго с разных сторон, что является ключевыми твоими возможностями, что можно сделать.

Практика очень важна. В театральном институте с этим проще. Потому что есть постоянные задания, которые тебе необходимо осваивать. Необходимо осваивать школу, потому что все элементы очень важны. Иногда бывает, что студенты не понимают первых каких-то упражнений. Особенно в начале школы есть несколько упражнений, которые делать очень сложно. И ты не понимаешь, зачем это нужно. Упражнение на внимание, упражнение на знакомство со своим организмом. Есть фантастический раздел, который называется память физического действия, который все пытаются как можно скорее пропустить, потому что никто не знает, зачем нужно без предмета делать упражнения, так чтобы зритель 100% поверил, что эту предмет у тебя в руках есть. Как ты передаешь тяжесть этого предмета, его фактуру, что с ним делается. И все пытаются пропустить, потому что это какая-то чепуха, вообще непонятно, зачем она тебе когда-либо понадобится.

И только потом, спустя какое-то время, ты понимаешь, что это знакомство с твоим телом, знакомство с твоим организмом. Что ты настолько контролируешь каждую свою мышцу, настолько она подчиняется твоей команде, что за счет этого ты можешь изменить свою пластику и создать образ старого человека, легкого человека, высокого, толстого, беременной женщины, пьяного, потому что весь твой организм подчиняется твоей команде. А это делается на маленьких, коротких элементах вот этой школьной базы. Школьной, я имею в виду, театральной школы. Если ты не ленишься и если ты въедливо относишься к каждому элементу, то твой организм обогащается. И за счет этих обогащений происходит твоя практика. За счет этих новых возможностей происходит твой опыт.

Бывает такое, что человек может играть где угодно, но он играет всегда одну и ту же роль. И с этим становится сложно работать через какое-то время, потому что все уже знают, и это предсказуемо, и это не избегает актерских штампов, и человек делает всегда одно и то же. В этой разности, в этом постоянном поиске сделать то, что у тебя не получается или то, чего ты не делал раньше, приобретается опыт прежде всего. Где его достигать, где его получать, не знает никто, потому что жизнь каждого человека складывается индивидуально. Бывает такое, что человек получает весь свой опыт в театральном институте, а бывает, что он идет по улице и копирует походку идущего впереди него человека. И делает это настолько точно, что он уже приходит на занятия с готовым образом. Где он научился, где он получил этот опыт, никто не знает. Это такая постоянная работа, т.е. твой опыт — это твоя жизнь. Ну, как завещание Евгения Багратионовича Вахтангова - живите, прежде всего, живите, и с жизни получайте опыт.

Мне кажется, что каждый актер должен пережить фразу «Мы вам позвоним». Со мной это случилось на втором курсе, когда я пришел на кастинг, мы читали ролик, у тебя вроде бы все уже получилось. Мне сказали, что «мы вам позвоним». Прошел месяц, второй, третий. И стало понятно, что индустрия работает так. Что ты тратишь очень много сил, волнений, мыслей, переживаний, фантазий, как ты уже сыграешь эту роль и в каком костюме ты выйдешь на премьеру. Но тебе не перезванивают. И вот это нормально. Это нужно понимать. Нужно быть всегда готовым и относиться к этому как к нормальному процессу, что этого может всего не быть. Для чего это нужно? Для того чтобы сохранять свою энергию и не терять любовь к профессии. Никогда не надо впадать в отчаяние. Мы все знаем, что есть актеры, которые получили свои главные роли, когда им было далеко за 50. Есть актеры, которые сыграли свои блестящие роли, когда им было 12, и после 16 они никому не нужны. Это такая игра судьбы. И к этой игре нужно легко относиться и помнить, что в вас должно быть искусство, а не вы должны быть в искусстве. Это ключевой момент, о котором надо знать.

Когда вы приходите на кастинг, надо, конечно, иметь какое-то свое понимание обязательно того, что вы делаете. Эта роль должна быть вам интересна. Прежде всего, вы должны понимать, что вы в этой роли хотите сыграть. Дальше вы вступаете в разговор с режиссером. Зачем нужны вы, чтобы он хотел от этой роли в этой картине, а вы как бы вносите свои предложения, что вот было бы интересно, что если бы там произошло такое и такое, и правильно ли я понимаю, что образ развивается так-то и так-то. И когда у вас есть такой диалог с режиссером, и возникает доверие, тогда с этим очень удобно работать и можно достигнуть всяких разных прекрасных результатов. Потому что режиссер - это такие глаза со стороны, и он дает часто возможность открыть что-то такое, что вы не видите со стороны, что вы делаете какие-то вещи, которые вам еще неизвестны. И он может вас попросить сделать что-то такое, что у вас еще даже в голову не приходило, или наоборот режиссер вам ничего не предлагает, но тогда вы должны как бы точно знать, что вы делаете.

Твоя роль и твоё утверждение в кино является вопросом до тех пор, пока ты первый раз не вышел в первый день в кадр. И то тебя могут на монтаже еще вырезать. Сознание того, что ты должен быть готов к работе 100%, у тебя должно быть все разобрано, ты должен понимать, зачем тебе эта роль нужна, ты должен понимать, где у тебя роль в продолжительном состоянии, так чтобы зритель за тобой следил. Нахождение очень точного характера, речевой и эмоциональный, как твой образ грустит, как твой образ веселится. Если ты играешь в жанровом кино и твой образ точно определен, что он хороший или плохой, очень грубо, но как бы вот положительный персонаж или отрицательный персонаж, он герой или антигерой, то всегда необходимо отыскивать его правду. Где вот этот элемент правды, где этот персонаж прав, где его поступки оправданы, и он бы по-другому не стал делать и почему он это делает. Это такой достаточно жаркий процесс внутренний, потому что нужно очень хотеть поступить как этот персонаж или хотеть не поступать как этот персонаж. И это нужно разжигать себе вот этот вот интерес, вот эту жажду к жизни.

Мне всегда интересно найти пластику, мне всегда интересно найти точный взгляд этого человека и как он говорит о себе, где он, какое производит первое впечатление. Как этот персонаж приходит в незнакомое общество, он хочет выглядеть как кто? И, конечно, разбор текста, который связан со вторым планом, с подтекстом, когда ни один персонаж не говорит то, что написано. Всегда персонаж думает одно, а говорит совершенно другое. И это всегда нужно знать и помнить, и разбирать все эти тексты, а что же он говорит на самом деле. Это очень зависит от действия, что персонаж хочет, чего он хочет добиться. Потому что бывают ситуации, когда человек здоровается, заискивая, человек здоровается для того, чтобы уже публично попрощаться или сказать «здрасссти». И ты уже понимаешь, что человек с тобой разговаривает, не хочет, что он тебя уже, как с тобой уже попрощается. Или наоборот, перспективу держит и говорит, «здравствуйте», и у него уже впереди какой-то есть заряженный текст. Все эти вещи, чтобы точно определить, что он хочет в этой фразе, - это как бы разбор мотивации, разбор того, что человеку нужно, и что он делает для того, чтобы достигнуть своей цели.

Есть вещи, которые на зрителя производят такой эффект, что они не могут повторяться. Вот, например, известен закон третьего кирпича. Грубо говоря, кирпич, который падает на голову в первый раз, он как бы может шокировать. Кирпич, который падает второй раз, он испугает. Но если он упадет третий раз на голову, то это комедия. Это такие законы восприятия. Таких законов очень много, так или иначе, с практикой с ними встречаешься. Например, надо помнить, что в роли всегда есть один единственный крик. Если вы получаете роль, то образ ваш может крикнуть только один раз. Все остальное убирайте, как-то нивелируйте, придумайте какие-то другие ходы, но крик должен быть один. Второй раз зритель не поверит, для него это предсказуемо, а эффект достигается от того, чего мы не ждем. Если тебе нужно добиться комедии, то твой персонаж может кричать всю партию. Тогда это будет комедийно, все будет над этим сменяться. А если тебе нужен эффект сильной эмоции, то он должен быть ключевым, одним, в тот момент, когда все подведено, когда все пространство тебя подводит к тому, что этот крик должен случиться. Гибель, гибель близкого человека.

Это такие эффекты, за которыми нужно следить, чтобы не попасть в ситуацию предсказуемости. Чтобы не быть предсказуемым. Есть тексты, которые необходимо выучивать и утверждать, особенно это связано с поэтическими работами. То есть все, что связано со стихотворным текстом. Это такая достаточно кропотливая работа, как не поменять слова и как сложить это все в форму, как выдержать строчку и при этом не потерять смысла. Это такая очень подробная работа. Со временем память начинает каким-то образом формироваться, так что в кино ты запоминаешь очень быстро тексты и очень быстро точно также забываешь, сразу после команды «снято». И в театре, когда у тебя все тексты завязаны на твои движения, на твоё тело, на местонахождение на сцене, на все мизансцены. Это достаточно трудоемкий процесс, особенно в театре. Потому что бывает такое, что первая фаза работы над пьесой, то, что называется «читкой», и выучиванием текста проходит свое изменение в тот момент, когда ты выходишь уже на сцену. Кажется, что ты уже текст выучил, и у тебя уже все в памяти есть, но тебе нужно встать и пройти от стола к стулу и при этом произнести текст.

Это то самое внимание, над которым актерам необходимо работать - над увеличением лучей внимания. Это специальная практика, чтобы твоё внимание могло фиксировать не только текст, но и твои движения, твои желания, и вообще еще со стороны смотреть, все ли правильно происходит. Это такое разветвление. Тебе нужно с разных сторон в одно и то же время оценивать, анализировать все происходящее. И когда ты выходишь на сцену, текст забывается, потому что твоё все внимание переходит на то, куда ты пошел, что ты хочешь, что ты видишь, ты же не слепой, не глухой, есть очень много посторонних вещей, которые тебя могут сбить или отвлечь свое внимание в какую-то сторону. Для этого, собственно говоря, вот эти вот репетиции и существуют, долгие и подробные. Все работают по-разному. Кто-то запоминает тексты вообще во время спектаклей только, до тех пор, пока они не разложены по действию, они не укладываются в голове. Кто-то наоборот выучивает тексты тоннами и помнит их, как бы уже держит в памяти, и потом раскладывается. Это тоже такой процесс знакомства со своим организмом, то есть ты знакомишься с тем, а как работает твоя машина, биологическая твоя установка, как ей проще запомнить, и как проще встать в нужных положениях.

Лучше всего практика работы в театре, когда у вас есть репертуар. Я могу об этом с уверенностью сказать, потому что я был в разных жизненных ситуациях, без театра и с театром, и как-то вообще отвлеченно от всего. Если у вас есть возможность играть на сцене, то лучше ею воспользоваться, потому что это самый важный тренажер для актерского организма. Ты продлён во времени, у тебя есть непосредственно зритель, у тебя такая ответственность, сфокусированная на здесь и сейчас. Потому что у тебя здесь и сейчас должно получиться, никакого не будет дубля. Ты чётко слышишь зрительскую реакцию, ты понимаешь, происходит эффект или нет, создается магия или нет. И это такой момент не давать себе заржаветь. Этим нужно заниматься, конечно.

Мне кажется, что совершенно не нужно думать, полюбили тебя зрители или нет. Вообще мне кажется, что большое акцентирование на твоём каком-то существовании, оно ложно. Вредно, на мой взгляд, сближаться со зрителями в своей бытовой жизни. Мне кажется, что для актера это не очень полезно. Во-первых, это разрушает иллюзию твоих образов. Во-вторых, это придает слишком много значения твоей собственной личности. Когда в актере возникает ощущение - когда работа над образом происходит - что я бы так не поступил. Но по большому счёту никого не интересует, как бы ты поступил. Мало кого интересует, как ты ведёшь себя при разводе или что ты из себя представляешь на реальной войне. Мы рассказываем историю, и вот какой ты рассказчик - это зависит от твоей профессиональной возможности рассказывать, а не от того, клёвый ты парень или нет. Хороший человек это не профессия.

Поэтому если говорить о непосредственно о зрительской реакции, мне кажется, это такой леденец, который актеры перекладывают из одной щеки в другую и думают о том, что вот, я клёвый, я нравлюсь, или ой, я вот несчастный, я никому не нужен. Это всё чепуха и иллюзия. Важно, что ты делаешь, насколько ты любишь свою профессию и какую историю ты рассказываешь. Важна прежде всего, твоя любая к зрителю, а не любовь зрителя к тебе. Если ты зрителя любишь, если ты хочешь ему рассказать какую-то историю, которую он никогда не видел или чем-то его удивить, вот тогда у тебя всё в голове правильно, на мой взгляд. А если у тебя есть фокус твоего внимания - ой, а чтобы мне такое сделать, чтобы быть интересным - то тебе стоит задуматься о том, что вообще стоит ли тебе этой профессией заниматься, потому что это всё не об этом. Твоё имя должно быть вторым после персонажей. То есть сначала в профессии имя персонажа должно возникнуть, а потом твоё собственное. Когда тебя видят и говорят, что типа, ой, да это вот Пупкин на сцене, то всё, ты пропал. Ну, как-то, беда. А если видят персонажа и говорят, что типа, да это вот лучший Гамлет, которого я видел, то тогда что-то в твоей жизни получилось.

Существует большой возрастной зазор сейчас в актерском эшелоне зрелых молодых актёров. Зрелых в том смысле, когда они очень чётко представляют происходящее вокруг. То есть, зрелых личностей, но при этом юного возраста. Получившие школу от стариков составляют уже такой возраст 45-50-летних артистов. А вот этих молодых, стойких в своём понимании, что происходит вокруг, зрелых личностей, сейчас дефицит. Побольше красивых, умных, зрелых артистов нужно. Поэтому вас все ждут, приходите, очень много работы, есть очень много чего сделать. И не бойтесь того, что вас по 150 человек в Москве выпускается каждый год. Потому что всё равно судьба выберет тех, кто нужен. Поэтому вперёд.

Если я хоть чуточку вам помог разобраться, то я буду счастлив. Встретимся в театре, встретимся в кино. Надеюсь встретить много прекрасных, новых, умных, зрелых, красивых партнёров.

Студенты Щукинского училища говорят, что преподаватели призывают их равняться на Юрия Чурсина. И конечно, речь идет о его трудоспособности, грамотном подходе к выбору ролей и самоотдаче, потому что таланту, которым обладает актер, научить, к сожалению, невозможно. Зато можно развить способность докапываться до сути вещей, ценить момент и со вкусом подбирать свой гардероб. А в том, что это тоже про Юрия, мы убедились в процессе нашего с ним разговора.

В 2005-м на Первом канале вышел сериал «Хиромант», где вы сыграли свою первую главную роль. По ощущениям, он стал отправной точкой в вашей карьере?

Сложно сказать! Съемки в сериале были чудесными. Дебютная работа и для меня и для режиссера Антона Борматова, который до этого, кажется, снимал клипы. Всей команде очень хотелось, чтобы все получилось, и, наверное, это чувствуется - вышло отчаянно и честно. Кто-то рассказывал мне, что в лонг-листе популярных сериалов, которые пересматриваются «вдолгую», «Хиромант» на четвертом месте. Актерская судьба непредсказуема в этом смысле. Ты можешь сколько угодно творить, получать призы и по праву гордиться своими сложными драматическими ролями… А тебя все равно будут окликать на улице, узнав по какому-нибудь сериалу. (Смеется.)

Бывало, что вы говорили себе: «Знал бы заранее, что так плохо получится, не вписался бы в это ни за что!»?

Ну так я себе точно никогда не говорил! Потому что любой опыт прекрасен. Да, бывает, конечно, что материал сыпется - распадается на монтаже или изначально плохо написан. Но в нем обязательно есть какая-нибудь вещь, которая мне искренне дорога. Мы же на площадке проживаем жизнь - мы там ради самого процесса, а не результата. Другое дело, что часто ждешь одну картину, а получается другая. И это бывает приятной неожиданностью - когда казалось, работаешь ради опыта, чтобы чему-то научиться, а вдруг получается то, что смотрят десятилетия спустя. Как-то раз я случайно оказался рядом с одним из продюсеров фильма «9 ½ недель», который рассказывал, как они были уверены, что снимают фильм категории Б. И никто не ожидал, что он произведет такой эффект.

10 лет назад вышел "Мосгаз", и Вы понимали, что ваш персонаж станет одним из ключевых?

Нет, и скажу больше мы вообще думали, что сам сериал — разовая история! Это была моя вторая совместная работа с Андреем Малюковым после сериала «Побег», а у Андрея Игоревича есть правило, что он всегда снимает только первую часть. Что касается моего персонажа, то здорово, что он появлялся в сериале раз за разом, но, мне кажется, в какой-то момент смысловой нагрузки в его присутствии в истории стало не очень много. И прекрасно, что нашли выход из этой ситуации: герой погиб, причем драматично, подтолкнув действие вперед. Когда эта идея возникла, я сразу согласился — мне показалось, что это правильный ход. Тем более, что появилось время на новые роли.

В этом году вышло 15 фильмов и сериалов с вашим участием, поразительно разных. Вы за этим специально следите?

Больше всего на свете я боюсь амплуа. Мне становится скучно, неинтересно, потому что нечего искать. Для меня чем более разнообразные проекты, тем лучше. Я так отдыхаю. Когда попадаю в принципиально другие условия существования, это становится для меня передышкой от того, что идет параллельно.

А почему у вас тогда так мало ролей мерзавцев? Их же играть интереснее!

У меня был период — несколько лет, когда я как раз стал проваливаться в это амплуа, — играл подонков одного за другим. И я считаю победой то, что мне с моей фактурой доверяют роли хороших парней, потому что их играть сложнее. Они как минимум не должны выглядеть идиотами при всех своих положительных качествах. У меня сейчас в работе сразу две картины, в которых я играю хорошего парня, который стал плохим. И вот эта арка героя тоже интересная — где и почему он поступается своими принципами. Мне нравится отыскивать такие вещи, из-за которых человек чуть-чуть выходит из своей парадигмы — в ту или другую сторону. В этом есть что-то настоящее, что находит в зрителях отклик и большее отождествление с собой.

Вообще, не делить все на черное и белое, а искать полутона — сейчас общемировая драматургическая концепция...

И это здорово, потому что во времена золотого века Голливуда Кларку Гейблу, например, на уровне контракта запрещалось играть плохих парней. Считалось, что потом тебе не поверят. Мне кажется, тогда надо артистам запретить вести соцсети и давать интервью, чтобы все продолжали думать, что у них хороший вкус и они умные. (Смеется.)

Я так понимаю, вы сторонник позиции, что в артисте должна оставаться какая-то тайна?

Не то чтобы тайна, но личность актера не должна бежать впереди образов, которые он создает в кино или на сцене. И все это очень не полезно.

Просто вы не говорите о личной жизни, и информация о вашей семье крайне противоречивая. Даже имя жены в разных источниках отличается.

С чушью, которая бродит по интернету, я устал бороться! Кто-то когда-то увидел, что обо мне нигде ничего нет — написал, что в голову взбрело, а остальные трутни разнесли это по всей сети. Я просто считаю, что личная жизнь — только моя, и это вообще не тема для обсуждения.

Поэтому у вас и никаких страничек в соцсетях нет?

У меня есть прекрасный фан-клуб, который интересуется моим творчеством, и мне кажется, что этого достаточно. Как-то обнаружил себя делающим селфи на фоне заката, помню — подумал, что моя жизнь катится куда-то под откос, тут же выключил камеру и удалил инстаграм. (Смеется). Правда, у меня было возвращение туда, когда пошла такая волна, что надо завести страничку, фиксировать свои мысли... Но потом я увидел, как эти прекрасные ребята из клуба отыскивают и выкладывают информацию обо мне, и в 10 раз быстрее и веселее, чем это сделал бы я. Понял, что не нужен на этом празднике, второй раз удалил инстаграм и больше этим не занимаюсь.

В 2014 году вы покинули театр так же решительно? Почему ушли и почему вернулись?

Почувствовал, что не могу больше служить в театре, состоять в труппе — просто в силу каких-то внутренних изменений, возраста, увлечений, желаний и вообще видения себя в этом мире. И попросил «отставку». А вернулся на сцену, потому что появилась возможность играть свободно, без привязки к определенному моменту.

Я просто десятки раз слышал от актеров, что сцена как наркотик...

Да, это наркотик, от которого я могу отказаться. (Смеется). Мне кажется, надо заниматься любимым делом, пока ты его действительно любишь. Как только оно превращается в какую-то обязанность, тут же появляется неприятный душок, который все портит. Я прихожу в театр играть потому, что мне дико нравится, а не потому, что я должен.

Кстати, я был на премьере «Звезды вашего периода», где у вас главная мужская роль. А как вам кажется, когда спектакль готов к просмотру?

Есть старая театральная шутка, что русские спектакли сначала не сыграны, а потом сразу разваливаются. (Смеется.) И это как бы шутка, но в каждой шутке есть доля правды. То есть практически невозможно попасть в правильный день. Но прелесть театра — именно в том, что каким будет спектакль завтра, никто не знает. Он может случиться, а может не случиться совсем. И ценен тот момент, который здесь и сейчас. А если серьезно отвечать на вопрос, то когда все, что является лишь материалом — пьеса, декорации, костюмы, свет, музыка и разбор актерских задач каждой роли, — начинает работать на тему, идею и сверхзадачу спектакля, вот только в тот момент он готов к показу зрителям.

Одна из самых ярких ваших театральных работ сейчас — Сирано де Бержерак. А до него вы играли Атоса, Рокэ Алву и генерала Чернышева. Просто со шпагой по жизни! В детстве в мушкетеров играли?

Самым моим большим разочарованием когда-то было то, что я взрослею и больше нельзя играть в мушкетеров. И такое счастье, что оказывается, можно! (Смеется). У нас в Щукинском училище был фантастический педагог Андрей Викторович Ураев, который преподавал нам не просто фехтование, а еще и его историю. Мы сначала изучали школу тяжелых клинков, потом длинных, испанскую школу, французскую, немецкую, сабельный бой… У нас на третьем курсе даже были собственные клинки, потому что, когда занятия заканчивались, мы занимались импровизированным боем с однокурсниками. Это вообще помогает: становится голова на место — нужно быстро думать, тактику боя выстраивать, реакция должна быть хорошая. Да, и еще! В «Трех мушкетерах» (фильм 2013 года. — КР) на нас были костюмы, в которых снимался «Сирано де Бержерак» с Жераром Депардье. Даже просто надевать на себя эти плащи было очень волнительно! В этот момент просыпался тот самый мальчишка, игравший в мушкетера.

Раз уж вы заговорили об одежде. Неоднократно видел вас на премьерах и всякий раз отмечал, как стильно вы одеваетесь. Вам кто-то помогает подбирать луки?

Семья! У них тонкий, строгий вкус, и все умеют высказать свое мнение так, что ты плохо оденешься, только если один дома. Есть, конечно, и любимые друзья-модельеры. Например, мой старинный товарищ Леонид Алексеев — я уже десятилетия коллекционирую и ношу его творения, они фантастические. Для меня как для человека, который подвержен совершенно разным настроениям, одежда — это еще и код. Она всегда отзывается моему внутреннему состоянию. Бывает так, что мне комфортно в высоких кавалерийских сапогах, а бывает — в кроссовках. То на мне много украшений, то неделями не ношу ни одного кольца.

Возвращаясь к Сирано: у него, как и у Атоса, богатая экранная история. Когда вы беретесь за подобные роли, изучаете, как это делалось до вас?

Никогда! Чтобы не подхватить никакого «вируса». Я даже иногда беру паузу после просмотра каких-нибудь хороших картин, потому что просыпается что-то такое обезьянье: вижу, где и что украсть, тут же становится стыдно и ищу что-то свое.

А «Побег»? Он же был с официальной лицензией!

Да. И всё было очень строго — перевод утверждался в Sony. Каждое слово. Но я не видел ни одной серии оригинала — опирался только на текст.

То есть как сыграл вашего героя Вентворт Миллер в оригинальном сериале, даже после съемок но полюбопытствовали?

Я слышал, что первые три сезона — очень хорошие, но все равно так и не посмотрел.

А свои работы пересматриваете?

К сожалению, в принципе мало смотрю кино за неимением времени. А свое... Ну я же знаю, чем все кончится, — не очень интересно. (Смеется.) Но если вдруг попадаются какие-то ранние работы, то с удивлением обнаруживаю, что многое забыл: ой, а это я, оказывается, уже делал! Или: о, здорово, как это в голову пришло тому парню?.. И да, дети, когда совсем маленькие были, любили смотреть. Это для них такой цирк был: вот папа мимо проходит, а вот он в телевизоре.

Сейчас вы активно работаете со стримингами. Как относитесь к той свободе самовыражения, которую они предоставляют?

Несколько лет назад я пришел на пробы проекта с хорошим, но очень жестким сценарием. Крепко матерным, секса много... Удивленно спросил у режиссера: куда такое? Он ответил, что вот такая штука — онлайн-кинотеатр. Я обрадовался: круто! А он мне: да ничего крутого! Потому что, сколько авторы за последние 10 лет ругались, что ничего нельзя, но когда я им сказал: «Ребята, давайте все, что хотите, — наркотики, секс, мат, что угодно», авторы сели на попу. Оказалось, никто не знает, что делать, когда можно все. Как снимать вещи, которые, с одной стороны, будут честны, а с другой — не выставят тебя голодной тварью, которой всегда всё запрещали и теперь она решила оторваться по полной.

А вы понимаете, как надо? Вы же сценарии пишете.

Дальше неплохого начала по всем восьми историям у меня в компьютере дело не пошло. (Смеется.) Давайте будем откровенны, это другая профессия! Этим надо жить, понимать, знать, разбираться. Больше всего огорчает дилетантизм. И меньше всего хочется оказаться в ситуации, когда думаешь, что ты лучше всех, а на самом деле твои потуги не вызывают ничего, кроме жалости.

Сейчас Голливуд ушел из нашего проката. Как думаете — это шанс для российского кино?

Я не думаю, что это что-то изменило принципиально. У российского кино как были, так и есть свои зрители. Они никуда не делись. Зрители искренне радуются, когда русский фильм получается, — ходят, рассказывают друг другу. Им тепло на душе, потому что все хотят, чтобы получилось.

А у вас самого что на душе?

Мне кажется, наш кинематограф вполне успешно продолжает свое развитие.

У нас много талантливых прорывов и неспокойных душ. Особенно в сфере авторского кино. Зрелищное, по-моему, отошло на второй план, но это общемировая проблема. Индустрия, на мой взгляд, достигла пика в своем развитии, и все ждут новую волну. Когда вся шелуха осыпется и мы вновь начнем относиться к фильмам как к произведению искусства, а не как к продукту.

Беседовал Александр Фолин

Фото: Евгения Безрук

Игорь: Знаешь, Юра, это как у Дюма. 10 лет спустя, 20 лет спустя, да? Да, но тем не менее, мушкетеры.

Юрий: Да-да-да, мушкетеры. А потом скажут, ведь скажут, что было четверо.

Игорь: Да-да-да. Если честно, то я тебя до того, как мы с тобой начали партнерствовать в спектакле «Примадонны», ну уж прости, не знал.

Юрий: Кажется, Вадим отследил мой первый уход из Вахтанговского театра. И мой уход из всех остальных театров.

Игорь: Из Вахтанговского ты тоже отслеживал.

Вадим: Да-да.

Юрий: Для Вадима как раз не было, наверное, новостью: «А, ну понятно все».

Вадим: Ну хорошо, а театральная бацилла-то как появилась в тебе? И когда?

Юрий: Театральная бацилла? Я никогда ничем больше не занимался в своей жизни. Всю жизнь я пел в детских садах, в школах выступал. И вообще все остальное мне казалось жуткой рутиной, непонятно зачем мне нужной.

Вадим: Я не понимаю, если ты всю жизнь пел, почему ты на музыкальное не пошел?

Юрий: Потому что нет ни голоса, ни слуха у меня. Я бы очень хотел все сделать, но из всех искусств…

Вадим: Но петь любил.

Юрий: Да. Нотной грамоте я так и не выучился, но, в общем, страшная лень и желание играть на сцене – это вот путь, опасный путь как стать артистом.

Игорь: Вот из этих двух вводных складывается, значит…

Юрий: Желание стать артистом.

Игорь: Формула как стать артистом.

Юрий: Это потом уже, когда я попал в училище…

Игорь: Щукинское?

Юрий: Да. Когда у меня появились мои любимые однокурсники и художественный руководитель, который как бы с небес на землю все поставил. И стал объяснять, требовать и вообще как бы ставить голову на место. Объяснять, что это страшный, кропотливый труд, которому ты должен посвящать всю свою жизнь фактически.

Вадим: Кто художественный руководитель?

Юрий: Шлыков Юрий Вениаминович.

Вадим: Актёр Вахтанговского театра

Юрий: Актёр Вахтанговского театра и фантастический педагог.

Врезка из программы "Кто там...", 2004 г.

Меня прозвали на первом курсе памятником, сказали, что я безнадежен. И на первом курсе я практически вылетал, на мне ставили крест. Мне было очень тяжело, мне помогали мои друзья, которые на ночных прогонах со мной работали, чтобы мне помочь. И в одну из ночей, когда весь курс остался до пяти утра и уже в пять утра, когда все дико устали, когда уже не было сил ни на какое представление о том, как это должно быть на сцене. Мы вышли с моей однокурсницей, Катей Мигицко, на сцену, и перестали… я перестал играть. Просто стал с ней разговаривать, просто стал общаться. И вот после этого я хоть как-то зацепился за то, что… Ну, как бы подал надежду на то, что я дальше смогу стать актером.

Юрий: Вместе со своим курсом, с дипломом, честно закончив курс, я оказался в театре Сатиры. Ну как бы по…

Вадим: Что-то я вот этого момента не помню.

Юрий: Вот, это самая большая тайна.

Вадим: Это я упустил.

Юрий: Значит, у меня было, по-моему, две недели работы в театре Сатиры. Да, я был уже распределён в академический театр Сатиры, это был первый год Александра Анатольевича Ширвиндта как художественного руководителя.

Вадим: Вот он тебя пригласил.

Юрий: Да. У него был параллельный выпуск, и я был приглашён в театр вместе с молодыми артистами, которых он набирал в команду.

Вадим: Новую команду, новый театр, новый веяния?

Юрий: Да.

Игорь: То есть, загорелся?

Юрий: Ну как загорелся? Главное, что есть место, где ты будешь работать. Мне сказали: «Спуститесь в пошивочных цех, на вас примерят костюм морячка».

Вадим: Это какой спектакль?

Юрий: Я понятия не имею. Вообще.

Вадим: Но морячок.

Юрий: Но морячок. Я думаю - ну, морячок. Ну, значит, морячок так морячок. Всё, подписан договор. И, собственно говоря, приходит вопрос: а не хотите ли всё-таки попасть в Вахтанговский театр, альма-матер. Все грезили мечтой о том, чтобы попасть в родной театр. И это было две недели, ада. Просто, ада. Надо понимать, это 2001 год. Театральная ситуация… Вот те имена, которые для нас уже мастодонты, этих имён вообще не было в помине. Ни Новой драмы, вообще ничего не было. И был театр, куда приходила там половина зала, и иногда там...

Вадим: Театр Сатиры?

Юрий: Нет, все театры. Практически во все театры совершенно не ходила публика. Это было такое страннейшее время.

Игорь: Да, сейчас это трудно уже уложить в голове.

Юрий: Мы ездили на спектакль Бутусова. И зал сидел на сцене, потому что зал не заполнялся, и его нужно было сокращать. И вот эти вот две недели ада: как принять решение, уйти уже с работы, с ролей?

Вадим: Уже ты практически морячок.

Юрий: Ты практически морячок с подписанным договором. Уйти в никуда. Потому что Вахтанговский театр - это была история фантастической в ту пору трупы. Вчерашние выпускники, которых все очень любили, уважали, - они были действующими артистами в труппе. Это была такая молодая энергия готовых все рвать, все что угодно играть – вот таких людей. В общем, решение было принято в конце концов, в сторону Вахтанговского театра. Я пришел, забрал документы из театра Сатиры.

Вадим: Ты работал в театре Вахтангова, и очень успешно там играл: и «Король Лир», спектакль Мирзоева, и ты играл в спектакле «Ревизор» Туминаса. Еще же был спектакль «Король-Олень», я помню, где ты в перчатках каких-то детских играл. Питерского режиссера…

Юрий: Дитятковский.

Вадим: Очень хорошая у тебя там была роль. Кстати, там ты впервые, в Вахтангском театре сыграл в спектакле «Сирано де Бержерак» Владимира Мирзоева.

Юрий: Две роли.

Вадим: То есть жизнь складывалась в театре Вахтангова вполне себе успешно, как мне, во всяком случае, казалось в тот момент, когда мы с тобой встречались. И мне казалось, что ты вполне себе доволен работой в театре. Но что-то пошло не так.

Юрий: Такой был период горячий, поиска. У меня было подсознательное ощущение, что все остановилось. Вот я достиг какого-то предела, на котором можно очень надолго зависнуть. То есть это будет вот в таком вот ключе очень долго.

Вадим: Слушай, Юр, откуда вот такая горячая кровь, вот такая уверенность, что даже в свободном плавании все получится? Ведь многие актеры, наоборот - вот, есть почва, тем более академического театра Вахтангова. Ты с семьей военнослужащего.

Юрий: Да.

Вадим: Это, наоборот, все четко должно быть по установкам, по разнарядке и так далее.

Юрий: Да. Не знаю.

Вадим: База должна быть.

Юрий: Я выродок в семье, наверное. Просто, наверное, в семье…

Игорь: То есть в семье ты это уже слышал?

Юрий: Да, да, да, это вот не без урода.

Вадим: Они в шоке были, что-то ушел из театра?

Юрий: Да нет. У меня вообще всегда было ощущение, что родители это воспринимают как какой-то аттракцион. Для них это совершенно как бы другая планета и вообще другая вселенная. Они никак не могут проявлять свой авторитет, кроме как своего искреннего ощущения. Я обожаю, когда они приходят на спектакль, потому что они дают вот эту чистую зрительскую реакцию на то, что они видят.

Вадим: А скажи, папа не хотел, что ты военным стал, чтобы ты по его стопам пошел?

Юрий: Мне кажется, что папа достаточно трезво относится к военной службе и понимает, что это такая вещь… Она должна быть очень по сердцу, а вот от желания кого-то другого быть не может, потому что это... это такая судьба. Это значит, что ты фактически не оставляешь никаких корней, ты все время двигаешься, передвигаешься.

Вадим: Так у вас и было в детстве? В Казахстане родился…

Юрий: Да, это такая цыганская...

Вадим: Потом оказался в Подмосковье.

Юрий: Да. И ты даже в том месте, где ты живешь, в каком-нибудь...например, мы жили долгое время в городе Иркутске. И это были все время переезды из одной квартиры в другую, из одной квартиры в другую. Старший брат, который переходил из одной школы в другую. Это такое состояние.

Игорь: Так тогда о чем мы вообще говорим? Чего мы тогда удивляемся, если...

Юрий: Да-да. Вот может быть, это...

Игорь: То есть он две недели пробыл в театре Сатиры и вдруг переехал в театр Вахтангова. А чего мы удивляемся? Это вот как из квартиры в квартиру переехать. А потом, конечно - а поеду-ка я еще куда... А куда?

Юрий: Это вот это вот состояние…

Игорь: Нет адреса? Пойду на улицу.

Юрий: Пойду на улицу. Да, это вот такая история.

Игорь: Ну, как? Тогда все объяснимо как раз.

Вадим: Ты попал в художественный театр – тебя Серебреников привел, да?

Юрий: Да, я ввелся в спектакль «Лес» с Натальей Максимовной Теняковой. Мы выпустили бенефис Василия Семеновича Ланового «Фредерик или Бульвар Преступлений» в театре Вахтангова. Мы партнерствовали уже к этому времени…

Игорь: И как-то все сошлось.

Юрий: И после этого, после премьеры меня пригласили в труппу Олега Павловича Табакова.

Вадим: Все складывалось. И дальше – твой уход из театра, абсолютно сознательный уход из художественного театра.

Игорь: Так нет, дело не в том, что уход из художественного театра.

Юрий: Да, я ушел со сцены вообще.

Игорь: Юра принял решение для себя вообще уйти из театра как такового. То есть из формы существования в театре.

Вадим: Почему?

Игорь: В кино нет, а в театре да.

Юрий: Дело даже было не в форме существования, а в службе. Потому что театр для меня сейчас площадка для совершенно спонтанного существования, а не служение.

То есть я служу вот уже непосредственно какому-то такому метафорическому театральному божеству, но не непосредственно какой-то инстанции. Когда ты в свободном плавании выбираешь и что-то там себе придумываешь, мечтаешь о чем-то, и как-то это должно какой-то фанерой над Парижем создаться, что ты хоп и попадаешь в этот спектакль на эту роль. То есть выбор такой.

Потому что все-таки воспитание и Вахтанговского театра, и Московского художественного театра не подразумевает... И я всегда для себя болезненно это ощущал, что я веду нечестную игру при отказе от ролей. Понятно, что на службе в театре есть такая вещь как распределение. Вот когда идет распределение, дальше неприлично говорить, что типа, вы знаете, мне эта роль не близка. И как только начинаются вот эти вот всякие виляния хвостом, о том, что у меня съемка, у меня здесь, мне это не интересно, так не делают. Потом переходить на какую бы то ни было схему о том, что, ой, ребят, знаете, мне вот это вот не интересно, я буду вот это играть. А вот в эти дни я играть не могу, при том, что ты служишь в театре, тоже мне кажется, не совсем для меня было как бы возможным, потому что есть артисты в театре, которые играют 20 спектаклей, и приходят тогда, когда их вызовут. И я всегда был таким артистом. Мы все вместе сидим в одной гримерной, но вы, ребята, давайте будете отталкиваться от моего графика, - это было невозможно. Поэтому единственным выходом из этой всей ситуации был полный отказ от игры, я взял паузу, и она была очень полезна.

Вадим: Комфортная.

Юрий: Она была комфортной, потому что...

Вадим: Не жалел?

Юрий: Нет, не жалел.

Игорь: На тот момент, когда в тебе стало зреть это решение, созревать и крепнуть, ты играл лет 7-8 «Лес»

Юрий: Девять.

Игорь: Девять. Лет 6-7 «Примадонн». И…

Вадим: «Господа Головлевы»

Игорь: «Господа Головлевы» тоже Кирилла

Юрий: «Человек-подушка»

Игорь: «Человек-подушка». И «Пиквикский клуб»

Юрий: Да, «Пиквикский клуб». И в Табакерке ещё игрался «Старший сын».

Игорь: «Старший сын», да. Богомолов сделал спектакль, прекрасный

Юрий: И даже «Чайку» я играл ещё.

Вадим: Это еще спектакль Ефремова был.

Юрий: И были тексты: «без неё мне 23». И в «Старшем сыне»: «Сколько вам лет? - Мне 21». И происходила какая-то внутренняя ломка, что я на каком-то не на своём месте. Как мы выбегали в «Примадоннах», уже достаточно взрослые дядьки с Димой, и говорили, 10 лет прошло, мы всё ещё в начале пути. И в этом был юмор, но происходила какая-то фальш.

Игорь: И ты в какой-то момент пришёл к Табакову, сказал …

Юрий: Я прям неделю за ним ходил, и просил... И просил дать мне отставку, да.

Игорь: Ты уехал в Индию?

Юрий: Ну, не то, что… Это моя любимая легенда, красивая такая легенда. Которая являлась часто разочарованием для молодых артистов, которые видели меня на съёмочной площадке. Открывали гримерную и говорили: «Подожди, ты же в Индии. Ты же должен быть в Индии». Это была такая мечта, греза.

Вадим: То есть ты все сказал, что уехал в Индию?

Юрий: Нет, я уехал в Индию. Семья туда переехала на какое-то не очень большое время. Мы уехали туда на сезон.

Вадим: Это куда вы уехали?

Юрий: В Гоа. В северную часть штата. Уехали туда на сезон. Мы там жили, дети пошли в школу.

Вадим: А ты чем занимался?

Юрий: Я туда приезжал, сидел, читал, вообще приходил в себя от...

Игорь: Ну, чем занимаются в Индии? Сидел, смотрел на закат

Юрий: Да. Смотрел на закат, ездил на мопеде. Ел манговые пюре.

Вадим: И на сколько тебе хватило?

Юрий: Там не должно было ничего хватать. Потому что я всегда имел возможность купить себе билет, прилететь на съемки, отсняться несколько дней, улететь обратно. Времена были немножко другие, были прямые рейсы, 6,5 часов, в общем, до Владивостока лететь меньше. Можно кривыми рейсами через прекрасную пересадку в Дели, а можно прямым рейсом. И я вот так существовал. Я приезжал, делал какие-то московские дела, и уезжал туда - опять в лето.

Игорь: Ты устроил себе, организовал вот это лето. Это лето свободы, лето ничему не принадлежания, лето возможности созерцать мир, прислушиваться к себе.

Юрий: Это дало возможность готовиться чуть-чуть подробнее к фильмам, которые как бы возникали или не возникали. Это дало возможность как-то рефлексировать на тему что ты вообще из себя представляешь, практиками заниматься, изучением психологии. В общем, много всего полезного.

Вадим: Это было именно там?

Юрий: Это было 6 лет.

Игорь: И так прошли 6 лет.

Юрий: Да, так прошли 6 лет с такой вот историей.

И вот, в 8 утра у меня раздался звонок. Из Московского художественного театра. Я подумал - кто вообще смеет звонить в 8 утра?! И не взял трубку. В 11 я перезвонил, оказалось, что это звонок из Московского художественного театра с вопросом «А не хочешь ли вечерком выйти на сцену и сыграть спектакль «Лес»?»

Вадим: Который ты не играл..?

Юрий: Шесть лет. Да. Мне показалось, что это чрезвычайно весело. Я с удовольствием приехал к 4-м часам.

Игорь: Тем более, что герой за эти годы в возрасте не подрос. Ты-то подрос. Но на тот момент тебе это уже показалось органичным.

Юрий: Во-первых, подросли все. В спектакле. Во-вторых, я вдруг понял, когда вышел на сцену, что эта история стала еще смешнее. Что если раньше это был какой-то гимназист, который не смог найти своего какого-то счастья, то этот уже и не найдет никогда. И вот он пытается каким-то образом это решить, потому что уже все, как бы последняя надежда у него. Это стало еще забавней. Это совсем такой отпетый персонаж.

И вот нельзя сказать, что все сцены прошли гладко. На тридцатой минуте игры на сцене организм возмутился: «Что, ты будешь продолжать? Может, домой? Слушай, поехали уже, хватит!» Я такой: «Нет, нет, нет, старик, давай. Работай!» Он такой: «Ну ладно, ну чего...» Я понял, что это отличный тренажер. Ты в такой суперформе должен находиться. В общем, это нужно делать.

Мы сыграли как премьеру просто, как будто это был первый спектакль - хорошо отрепетированный спектакль. Все жутко веселились, вспоминали какие-то моменты. У меня там как-то тело само вскочило - в какой-то момент кричал реплику на своем месте, где она должна быть, а я о ней забыл. А тело само, как кукла, вскочило, сказало реплику и село на место. Подумал: «Вау, ничего себе, все работает». Когда закончился спектакль, ребята сказали - ну давай, дурака не валяй, приходи, и будем играть.

Вадим: И спектакль идет до сих пор.

Потом «Звезда вашего периода» появился спектакль.

Юрий: И было лето. И было два предложения. Одно предложение поступило из Табакерки. Ввестись на роль Кинастона.

Игорь: Женя Писарев, Евгений Александрович Писарев тебе предложил.

Юрий: Да, ну не совсем Евгений Александрович. Он как раз признавался, что он был в сомнениях. Осторожно так к этому отнесся. Это, скорее, от Владимира Львовича, может быть, было предложение, как я потом узнал.

Вадим: Потом появилось еще одно предложение, «Сирано де Бержерак». Егор Перегудов ставил у нас в Московском художественном театре.

Юрий: Это такая была смешная история… Потому что я стал мучить Женю - давай репетировать Сирано, давай репетировать Сирано. Я говорю - давай репетировать. Ну, где угодно.

Вадим: Вот так прям идея фикс была?

Юрий: Да. И он говорит, что я вот какую-то другую вижу историю, надо какую-то другую историю. Я говорю, да, хорошо, отлично, давай думать, что-нибудь сейчас родится. И через буквально дней пять написал Егор Перегудов - можно ли перезвонить? Он перезвонил и говорит: «Хотел предложить вам роль Сирано». А он вот только-только с языка соскочил, этот Сирано. То есть, он в какую-то такую фазу попал. Я говорю – да! Конечно же, да.

Вадим: А почему ты так хотел сыграть Сирано?

Юрий: Я не знаю. Ну, романтический герой, это сложно, в стихах. Не знаешь, как делать. У меня так всегда – когда не знаешь, как делать, значит, что какое-то будет преодоление.

Игорь: Конечно, это безумно манкая и роль, и история. Я вообще, когда в очередной раз посмотрел Сирано, я просто поразился, до какой степени это гениально написанный текст, и современный, конечно, сумасшедше.. Потом, что там говорить? Ты, все-таки, редкий типаж именно романтического героя. Я думаю, что это должно было сложиться…

Юрий: Это большой путь от провинциального Ромео к романтическому герою.

Вадим: Ты же Ромео не играл?

Юрий: Нет. Просто провинциальный Ромео - это такой мем. На каждом курсе есть этот провинциальный Ромео.

Игорь: И, конечно, это роль, о которой мечтает, наверное, действительно каждый актер. Что там говорить - надо быть сумасшедшим идиотом, чтобы не мечтать. Ну, и плюс твой крошечный носик. Он, конечно, чуть-чуть намекает на эту роль. Как-то так однажды, посмотрев в зеркало, ты понял…

Юрий: Да. «А не Сирано ли?»

Вадим: Ты играешь Сирано. И трудно поверить в то, что Роксана не влюбляется в этого Сирано, что она так долго заблуждается в своих фантазиях.

Юрий: Я не знаю, я не очень высокого мнения о своих данных и всем остальном. Я почему-то уверен, что именно вот в такого Сирано сложно влюбиться. То есть, он переживать может вообще все, что угодно. Но это мое личное ощущение самого себя. Я как-то не восхищен своими данными.

Игорь: Это кокетство

Юрий: Нет.

Врезка из программы "Кто там...", 2004 г.

И на дачу очень люблю приезжать один. Здесь гуляешь, здесь деревья, снег, здесь тихо, нет никакого народа. Я сижу у камина, и некий процесс медитации происходит. Обожаю начать для самого же себя готовить еду и делать это с максимальной любовью к процессу. Погрузиться в этот процесс с начала и до конца, сделать его не отвлекаясь ни на что. Выставить себе, отсервировать себе стол, поставить, принести… Удовольствие, конечно.


Вадим: Я помню, какая-то была вкусная рыба. Мы после съемки ее поели.

Юрий: Да. Отличная была кефаль.

Игорь: Продолжаешь готовить?

Юрий: Временами, время от времени. Когда попадаю на кухню. Я счастливо женат. Просто фантастически.

Игорь: Мне всегда было интересно, ты внутри себя так же дерзок и самодостаточен, как ты выглядишь? И то, что ты уделяешь большое внимание, скажем, тому, как ты одет, это тоже говорит о сознании. О том, что тебе интересно и с этим играть.

Юрий: Для меня важно внутри держать спектр. И чем этот спектр больше, тем я чувствую себя спокойнее. То есть от грязных резиновых сапог и сковородки на столе, и картошки, съеденной руками, до высоких материй, которые ты можешь увидеть. Этот спектр мне, как артисту, важно поддерживать. Осознавать, где грубость и где тонкость. Бывают попадания в какие-то детские переживания, в какие-то, наоборот, надстройки, которые ты понял, осознал. Или ты как бы держишь под контролем себя, воспитывая какие-то свои дикие инстинкты и импульсы. Постоянный спектр, постоянные изменения, постоянная медитация в ту сторону и в другую, и как бы с разных сторон, для меня это очень важно.

Игорь: Это вопрос необходимости при облечении еще некой энергии, которая тебя делает свободным, счастливым, самодостаточным, потому что без этого ты чуть-чуть потерян.

Юрий: Да, или я генератор этой энергии. У меня ощущение, что это такой процесс накопления и отдачи, потому что мы работаем на сцене. Ты никак не можешь на сцене существовать, если ты не отдаешь.

Вадим: Такое количество колец на руках, это что, обереги твои или что?

Юрий: Это мои воспоминания, любимые точки, на которых можно остановиться и увидеть настоящую красоту. Мое сознание достаточно суетное. Можно как-то и напитываться и отдавать, и вдруг вспыхнуть и замкнуться. Я с большим удовольствием нахожусь в доме один, вообще без никого, запертым, чтобы вообще никто меня не трогал.

Игорь: мне вообще кажется, что тебе лучше всего и легче всего в таком состоянии.

Юрий: Да, часто бывает. И я обожаю, когда нахожусь на сцене, взорвать какую-нибудь свою энергетическую гранату для того, чтобы зажечь вообще всех. Это такая постоянная история. И вот эти ребята - это как раз такие маяки, на которых ты можешь точно остановиться. Я очень энергетически наполняюсь.

Врезка из программы "Кто там...", 2004 г.

В любую секунду я знаю, что я могу подняться, собраться и сделать любую работу. И состояние, что ты устаешь, это состояние не очень приличное. То есть, все же устают, в принципе. Нет никакой поблажки, никогда в семье не было, на то, что ты устал. Есть определенное дело, которое нужно сделать, его нужно доделать до конца.

Юрий: Ох! Ваши бы слова, Юрий Анатольевич, да Богу в уши!

Игорь: Юный, юный Юрий Анатольевич! Я так понимаю, только что он говорил о том, как он выбрал профессию. А лень — это первое и главное, можно ничего не делать.

Юрий: Нет. Это как раз тот период, когда уже все стало понятно - что мне надо много трудиться. Но позволять себе стал больше. Чуть-чуть, на полчаса, стал дольше спать. Ну, сейчас пытаюсь отделаться от этой привычки. Дурацкой.

Вадим: Почему? А что ж плохого в этом?

Юрий: Не знаю. Как-то жалко. И вдруг у меня появилось ощущение какой-то необходимости этого утреннего часа. Что он не восполняет, а наоборот. Ты просыпаешься поздно и понимаешь, что ты что-то упустил... Я абсолютно не урбанист. Вот это состояние как в этом ролике, я в нем, в общем-то, и нахожусь. Я живу за городом просто. И это другой ритм. Я в городе турист. Очень. А когда ты находишься на чуть больших расстояниях, когда тебе надо до дома доехать, а потом из дома сюда, на место съемок или на место спектакля. И ты оказываешься в городе. Это другой ритм. Поэтому из этого состояния, может быть, ритмически иного, сложнее переключиться.

Игорь: На данный момент у тебя три спектакля: "Кинастон", "Сирано" и "Лес".

Юрий: Да. Еще у меня есть антрепризный спектакль, который называется «Эмигранты».

Игорь: «Эмигранты», по Мрожеку. Классный текст.

Юрий: Да. Классный текст.

Игорь: Вот сейчас есть ощущение, что ты в той точке, где тебе и хотелось бы быть?

Юрий: Да. Да. Однозначно.

Игорь: То есть, мысли сейчас не рождаются?

Юрий: Нет, нет, нет. Это сейчас прямо вот точкой. Даже есть какое-то помышление двинуться еще куда-нибудь. Еще чего-нибудь такое придумать. То есть, мне нравится такое состояние. Не как избавиться или как бы мне все это закончить, как бы мне все это поменять. А чего бы еще такого сочинить? То есть, однозначно, в этом состоянии.

Игорь: Что и требовалось доказать. Отсюда выхода нет. Сколько не пытайся, нет. Все равно. С чем нас и поздравляю.

Юрий: Спасибо.

Игорь: Может какое-то знание у тебя есть, которого никто не знает? Может ты его нам сообщишь сейчас?

Юрий: Да. Где можно? Где свободно?

Вадим: Здесь.

Да, «здесь и сейчас».

Подпись какая красивая у тебя.

Игорь: Здесь и сейчас.

Юрий: Да. Это важно.

- Поскольку я «наемный рабочий» и не являюсь частью труппы на данный момент, не могу сказать, что происходит внутри театра. Мой взгляд достаточно сторонний. Но, конечно – это два разных театра. Структура, которая была выстроена Олегом Павловичем, поддерживала репутацию того места, где находится МХТ, а именно – Камергерского переулка, места в туристическом центре Москвы, которое стягивает очень разных по запросам зрителей. Здесь нужно было придерживаться линии общедоступности и понимать, что в репертуаре должны быть хиты. «Номер 13», «Примадонны», они как раз являлись общедоступным зрелищем, куда приходили отдохнуть, забыться, получить массу положительных эмоций – и уходили, «перезагрузившись». За счет того, что театр имел бурную жизнь, открытую самой широкой аудитории, находилось место эксперименту – и спектаклям Кирилла Серебренникова, и спектаклям Константина Богомолова, которые вступали со зрителем в диалог порой на экстремально сложные темы. И вот на балансе между кассовым и экспериментальным МХТ долгое время существовал в бытность Олега Павловича.

Эта эпоха кончилась. За последние три года МХТ пережил фазу достаточно углубленного существования, философских спектаклей, протяженных по времени, очень трудоемких, выходящих из зоны комфорта, к которой привык массовый зритель. Сейчас театр переходит в другую фазу. Но это только начало нового пути. Выводы делать пока рано и предвосхищать тоже не имеет смысла, потому что жизнь быстро меняется. Как будет театр реагировать на эти изменения – посмотрим. Но, если не ошибаюсь, «Сирано де Бержерак» - это первая премьера после изменения курса и, надеемся, первый камень в здание нового существования Художественного театра. Достаточно дерзкая постановка, которая использует сугубо театральные ходы, использует разные форматы – и художественные, и музыкальные. И стихотворная форма вернулась наконец-то в МХТ – то, от чего давно отказывались, а сейчас решились вернуть, снова заговорить со зрителем на поэтическом языке. Это достаточно рискованный ход – сложный по воспроизведению, непривычный для восприятия – но мы свой первый шаг в новую эру сделали.

- Это не было табу. Это было неверие художественное, неверие в то, что зритель откликнется на поэтическую форму. Мне трудно судить, поскольку я артист, а не руководитель театра – и не могу давать оценок относительно правильности или неправильности того пути. Но при Табакове стихотворный язык действительно был непопулярен. Я слышал, что многие размышления и предложения на эту тему останавливались. Мне кажется, Олег Павлович считал, что говорить на языке поэзии не имело смысла в тот момент – не здесь, с его точки зрения, надо было искать ключ к зрителю.

- От принадлежности к жанру. От иллюзии, что можно сыграть абсолютно все. Потому что есть вещи, настолько обусловленные актерской фактурой, что глупо ими грезить. Я считаю, что богатыря мне совершенно точно не сыграть в силу объективных причин. От иллюзии, что можно схватить время за хвост и сказать: «Остановись, мгновенье. Ты прекрасно», - и зафиксироваться в таком состоянии, которое тебе кажется самым лучшим. Все меняется, в том числе и наш организм, и актерский инструмент, которым мы работаем: наше тело, наш разум, наши взгляды. Отказ от иллюзий прошел зачастую легко, но некоторые ограничения были приняты мучительно.

«Умей нести свой крест и веруй», - как Чехов констатировал в «Чайке». Взросление, на мой взгляд, - это приятие по большей части. Сколько ты ни бейся, ни отрицай, ни бойся, все равно наступает момент, когда ты приходишь к приятию данности и работаешь уже с тем, что есть, и движешься вперед, и получаешь удовольствие от процесса, и живешь. Оглядываться назад уже не имеет смысла, потому что период взросления, он как начинается, так и заканчивается. И темы эти актуальны в определенный отрезок времени – надо идти дальше.

-Кирилл оказал на меня огромное влияние и как человек, и как режиссер, и как друг, и как творческая единица, потому что он абсолютно никогда не останавливается и тянет за собой как впереди идущий локомотив. Он как ртуть – все время меняющийся, непокойный, очень рефлексирующий и тонко реагирующий на «колебания» окружающей действительности. Он как маяк, который помогает «выровнять курс», когда настигают те или иные сомнения.

-Это был спектакль Павла Сафонова, если не ошибаюсь, «Калигула», где в главной роли играл Володя Епифанцев, а у меня была роль Сципиона. И поскольку движение, вообще весь пластический рисунок делала Альберт Албертс, который в то время сотрудничал с Кириллом, то общим сговором они дали мне возможность ввестись в спектакль «Откровенные полароидные снимки» в театре Пушкина, где мы и познакомились, где стартовал наш творческий союз – в театральной жизни и в кино.

- Да, с Евгением Писаревым была сцепка, проверенная боем: когда люди партнерствуют на сцене, оголяются такие нервы, такое острое восприятие, что ты точно все знаешь про человека, потому что вы – в одной связке. Это как тандемный прыжок с парашютом. Поэтому в «Откровенных полароидных снимках» мы сцепились, стали ближайшими друзьями, и, конечно, отсюда выросло много наших творческих хулиганств.

- И «Примадонны» в МХТ, да. И, конечно, я в ожидании, когда сойдутся звезды и нам снова удастся «похулиганить» на сцене. Понятно, что есть много «но»: и груз обязательств, творческих и жизненных, который свалился на писаревские плечи, и моя непокойность – нужно, чтобы это «наколдовалось». Но я думаю, что наше взаимное желание поможет соединиться и произвести в театре новое событие.

- 30 минут потребовалось. Почему бы и нет? Возвращение в спектакль «Лес» прошло легко, весело и стало прекрасной «вечеринкой». Это не было никакой обузой, никакой надобностью – тем, что всегда, на мой взгляд, превращает актера в раба. И судьбоносным решением это тоже не было, скорее – хулиганством. Что может быть лучше для актера, когда он понимает: это можно сделать здесь и сейчас, выйти и сыграть? И получилось, несмотря на паузу в несколько лет, потому что играл практически весь старый состав. Почти как на премьере. И сейчас «Лес» играется с огромным удовольствием, потому что все мы очень любим друг друга и счастливы друг друга видеть.

- Я ученик Вахтанговской школы, выпускник Щукинского училища, поэтому только с огромной благодарностью и любовью вспоминаю своих партнеров и спектакли, в которых мы участвовали. В моем случае вводы были спасением: мой актерский организм таков, что он постоянно требует работы, а без нее может совсем застопориться. Но в театре Вахтангова всегда работы было много, и она была разной, потому что сталкивала с абсолютно противоположными взглядами режиссеров. И вообще школа так построена, что артист выходит из института универсальным, потому что может одинаково хорошо играть как в фольклорной комедии и давать гопака, так и в абсолютно абсурдном материале с ассоциативным рядом, который вообще ни к чему не привязан, кроме как к потоку сознания. В этом смысле Вахтанговский театр дал большие «тренировочные» нагрузки, научил быть всегда готовым, всегда включенным, следить за тем, как работают партнеры, мобилизовать свой творческий потенциал. Научил, что актерство – это постоянный огонь, с одной стороны, а с другой – тяжелый труд, который никто не отменял.

Поэтому ни о какой обиде речи быть не может. Меня, слава богу, судьба ничем не обижала в творческом плане. Даже если работа рушилась отчасти, это был большой урок – как прорваться, как сделать из неудачи творческий прорыв.

-Это спектакль-веха, и сам мирзоевский театр – веха в жизни театральной Москвы. «Сирано де Бержерак» был сделан очень индивидуально, «отдельно», сложно. Эта сила, накопленная в тандеме Владимира Мирзоева и Максима Суханова, она «прорывала» пространство. Они давали столько новизны, свежести, что никогда нельзя было сказать, что будет в следующую секунду. И я, конечно, учился, как в этом существовать, как в этом не «развалиться» и держать действие, как в этом не впадать в бытовую историю и быть, с одной стороны, отстраненным, а с другой – очень точным. От мирзоевского «Сирано» и очень много сцен в голове осталось, и текста, и той силы, которая была на сцене, поэтому воспоминания эти – творчески поддерживающие. Максим играл без грима, только с носом, который он в конце снимал и всем передавал, дарил каждому частичку Сирано. Это вызывало мощнейшие ассоциации, греющие душу, «поднимающие» до сих пор.

- Потому что зритель сейчас так насмотрен, глаз его заточен таким образом, что театральный грим должен быть на уровне голливудской картины, где не видно ни единого шва, а это очень сложно: в кино можно чуть-чуть ретуши добавить, а театр – живое пространство, где эта мертвая кожа, она все равно «просочится». Потому что с самого начала было понятно, что я работаю в очень точной текстуре спектакля, в пространстве, «прошитом» подробными вещами. Например, во втором акте французская форма практически скопирована с обмундирования времен Первой мировой, оружие сделано исторически точно, по оригиналу, а некоторые предметы даже могли бы попасть в исторический музей – они настоящие, не бутафорские. На их фоне лепить силиконовый нос или полумаску – значит проиграть. Есть неотменяемый закон: когда на сцене - искусственные розы, нельзя вносить живой цветок. Точно также и здесь: если есть документально выдержанные вещи, то искусственные рядом быть уже не могут.

Это первое, что исключало накладной нос и тяжелый грим. Второе – все-таки тема спектакля, которая делает акцент на внутреннем комплексе. Как мы знаем из кухонной психологии, комплексы есть у всех, даже если люди это отрицают. Раз вы признаете, что существует дьявол, значит, бог тоже есть. Раз вы говорите, что избавились от комплекса, значит, он все таки был. Кристиан глуп, а Сирано некрасив? Нет, это сидит в их голове. И здесь зрители, вероятно, узнают себя (вообще структура спектакля вызывает ассоциации с современным миром, но мы пытаемся не провалиться в сиюминутность). Актерская задача, конечно, усложняется, потому что комплекс надо проявить в характере, а он отдален. Но поскольку вахтанговская школа – это искусство представления, искусство праздника, то мне очень удобно и интересно существовать в этом ключе.

- Это многоуровневый спектакль. Ростан взял исторических персонажей XVII века и в конце XIX века написал пьесу, перевел историзм в поэтический жанр – это уже синтетика. Теперь мы берем пьесу и тянем ее тему сквозь время, то есть опираемся на много столбов, и крайний – наша современность. Это настолько эклектичное произведение, что в данном случае эклектика дает возможность включать сюда разные элементы, в том числе бэнд – музыканты играют то, что студенты Игоря Золотовицкого написали сами. Это их реакция на нашу реальность. Это их художественный акт. И, соответственно, если мы имеем «пронзенное» время, то в спектакль начинают стекаться аналогии, и, как мозаика, складывается тот образ поэта, который сейчас необходим – появляются Евтушенко, Хармс, Рильке, в том числе поэты-диссиденты, которые, как и Сирано, были устранены. Это случалось в разные периоды истории, от времен кардинала Ришелье до современности. От поэтов, привлекавших слишком много внимания, проще было избавиться, чем с ними договориться.

Нельзя не заметить количество «Сирано де Бержераков» на единицу времени. За очень короткий период их выпустили театр «Около», Александринка, Губернский театр, Русский театр Эстонии. Сирано сейчас – звенящий образ. Он несет в себе частички «подорванных» гуманистических идей или идей, отстроенных после революции 1894 года во Франции. Мир, как колесо, провернулся и пришел в ту точку, в которой он уже был. Мы снова пришли к вопросам человечности, выбора и спора о значении малых чисел по отношению к большим, интересов континента по отношению к интересам отдельной личности. Это спор, который будет всегда. Он как вечный двигатель, как машина человеческой души, которая заставляет задавать себе вопросы, двигаться вперед и развиваться. И мне кажется, что в решении Егора Перегудова это отразилось. Обозревая спектакль со своей точки зрения, находясь внутри, я вижу здесь отражение нашего времени.

- Это форма мензурного фехтования, на самом деле. Она очень тонко реализовалась в наших костюмах, которые почему-то теперь читаются как «ватники». Разница культурных кодов, разница словарей дала сбой. Если вы знаете, «мензурное фехтование» - это вид кровопускания», который, по-моему, практиковался еще в XX веке. В университетских элитах это была забава интеллектуалов, создавались закрытые клубы, которые имели свой кодекс вплоть до обязательств подключать к работе представителей «клана», если становишься руководителем страны, а то и нескольких стран. То есть, мы имели в виду одно, а поскольку спектакль идет здесь, в стране где нет-нет и ватник из за угла покажется, то возникают другие, ошибочные ассоциации.

- Это, скорее, реверанс Сирано де Бержераку, потому что нельзя исключать его существование. Он был заядлым бретером, проводил 360 поединков в год, то есть дрался на шпагах почти каждый день. Отличался тем, что писал злейшие письма своим оппонентам. И сцена, где он демонстрирует, как мог бы острить по поводу собственного носа, это реверанс Ростана прототипу Сирано, потому что все знали – он был мастаком оскорбить, а еще был смел, остроумен, некрасив, суперромантичен. И при этом либертанец, то есть человек совершенно свободных нравов, что в спектакле тоже есть, как и его спор «поэт соперничает с Богом».

- Наши постановщики фехтования – братья Мазуренко, Виктор и Олег – они поэты. И само фехтование – это все-таки искусство, как и искусство врачевания, как архитектура, музыка и т.д. Причем от вопроса жизни и смерти, когда все оголено, все максимально разведено на «белое» и «черное», оно в итоге приводит тебя к философским вопросам, а значит – ты уже одной ногой в поэзии.

- Я думаю, это предел. И, возможно, он кажущийся, мнимый – он и есть начало внутреннего комплекса, он-то и удерживает от поступка, изначально ограничивает и сводит к нулю попытки попробовать что бы то ни было. Потом мы всю жизнь жалеем, думаем: вот если бы решился, точно бы получилось. Но в финальной сцене Сирано все равно пробивает шпагами свой предел, и сквозь отверстия сочится вода… То есть это вообще переход в другое состояние, это предел жизни, которая тем не менее пробьется, тонкими струйками или огромным потоком, но все-таки пройдет сквозь стену. «Я умираю, но дерусь». Это история о том, что нельзя сдаваться, и о том, что наступает предел нашего физического существования. Он же нас тоже ограничивает – в нашем сознании, в наших поступках, в нашей свободе. Но это мои личные ассоциации, у зрителя, конечно, могут быть другие – и это прекрасно.

- Есть одна вещь, которая мне не дает покоя. Она называется компетентность. Кто может компетентно ответить на вопрос, что сейчас происходит? Кто может сказать, что он точно это знает? Я не могу. И странно, когда человека, который не высказывает своего мнения, обвиняют в том, что он идет на компромисс. Обвиняют вас, меня, тетю Клаву, дядю Мишу – всех делают виноватыми. И, естественно, мы все немножко друг к дружке прижались – вот это общая вибрация, вот это общее состояние. Может быть, я ошибаюсь… Но я нахожусь в немой ситуации непонимания. Накопилось огромное количество вопросов, которые не находят ответа, многое не состыковывается, не складывается в общую картинку. А меня всегда учили: если ты говоришь на тему того, в чем не компетентен, то просто производишь шум. И сейчас, как только мне хочется открыть рот, я останавливаюсь, потому что мое сознание мечется перед вопросом и ответом, перед вопросом, вопросом и вопросом, перед огромной шумовой гранатой информации, которая падает на голову. У меня есть поле, на котором я что-то могу отрефлексировать, что-то могу сделать, как-то могу отреагировать. Если хотите послушать мои высказывания – приходите на спектакль.

- Любой. Потому что это живая материя. Потому что люди приходят посмотреть, как вибрируют человеческие организмы на сцене. Потому что все, поддавшись коллективному состоянию, впадают в транс и переживают опыт, который они нигде, кроме театра, не переживут. Но это никак не относится к умозаключению. Это общее переживание. Мы все здесь в одном котле. Нет ни одного человека, закрывшегося от той или иной темы, насколько бы щекотливой она ни была. Артисты высказываются, а зрители реагируют. Но это не значит, что я раскрою плакат «Давайте остановим гражданскую войну» - и все бросятся меня обвинять или, наоборот, поддерживать. Нет. Дело в вибрации, а это совершенно иная история.

- Мне кажется, Сирано свеж именно тем, что он возрождает то, над чем смеялись, возвращает благородный пафос. И если раньше «пафос» был связан с отрицательным контекстом, то сейчас – наоборот. Потому что слово «честь», слово «гордость», слово «любовь» приобретают новое звучание. То есть очень много снесло «шелухи» за последнее время. Для тех, кто приносит хлеба соседу, который умирает от голода, или вытаскивает человека из-под завалов, для них слово «любовь» не пустой звук. Эти понятия стали оголенными, стали вещественными что ли… Они материализовались. Поэтому Сирано в нашем «разрезе» начинает говорить о том, что наконец-то перестало быть смешным; о вещах, от которых все кривились: «Ну нет, мы что – про любовь будем?» Сейчас это то, чего не хватает больше всего на свете; то, что является «точкой сборки»; то последнее, за что цепляется сознание, кипящее от ужаса. За понятия чести и долга, любви, самопожертвования и бесстрашия. В ростановском тексте это есть и, несмотря на всю котурность выражений, сегодня очень актуально.

- Там много разных тем. Например, тема моего персонажа. Для меня это история — не способ увеличить количество самочек вокруг себя, а скорее — способ найти внутреннюю правду. Увидеть, как мир меняется вокруг, не быть заскорузлым, остановившимся, закоченевшим в своих принципах, а двигаться вперед, слушать себя и обращать внимание на то, что внутри тебя происходит. Это было очень интересно.

- Нет, у него нет никаких заскорузлых принципов. Просто он находится в депрессии, в ситуации кризиса среднего возраста, и нужно что-то с этим делать. Кажется, что все пошло прахом, что жизнь заново никак не начнется. Сергей пытается найти выход в том, чтобы влюбиться. Он считает, что нельзя встречаться с несколькими женщинами. Что нужно уйти от своей жены, с которой так много пережито, и жить с новой любовью.

- Да.

- Был какой-то скандал в связи с GQ?

- ...что я страшный сексист. Да-да.

- Дальше к этому подключились феминистки и устроили в соцсетях целую кампанию, наехали на само издание. В итоге перед вашим интервью поместили плашку: «В этом интервью содержатся сексистские высказывания. Редакция GQ не разделяет мнение героя и не рекомендует делать обобщения любого рода на основе гендерной принадлежности».

- (Смеется). Прекрасно! Не знал, все прошло мимо меня. Я не слежу за итогами своих высказываний — наверное, зря. Весело получилось. Тут интересный момент: у меня есть ощущение, что весь феминизм сейчас канет в Лету, что феминистическая повестка утратит актуальность под воздействием обстоятельств и окружающей нас действительности. Мне кажется, вообще все встанет на свои места, потому что всем необходимо будет прилагать огромные усилия, чтобы исполнять свои собственные обязанности. Это мое личное ощущение.

Юрий Чурсин в сериале Amore More

- Может, будет выживание, а может, поствыживание. Так или иначе, любой объективный кризис, реальный кризис, многое сразу ставит на свои места. Женщины захотят выскочить из форменной одежды, из каких-то обязанностей. Опять захотят легких платьев, красить губы красной помадой, чтобы им открывали двери, потому что от негатива все немножко устанут. Мне кажется, к этому все и движется.

Это ретроспективно, если смотреть вообще на движение человечества. У нас просто это все очень быстро закручено: то, что раньше люди проживали за 100–200 лет, у нас заняло одно десятилетие. Хоп! — все перевернулось, живем по новым правилам. Поэтому все скандалы GQ — это милое прошлое, старый, старый мир.

- (Смеется). Хороший тон: устроить скандал и уйти.

- Ой, я обожаю эту спекуляцию, принятую в цеху журналистов, — выдернуть из контекста. Да, женщинам не стоит иногда заниматься режиссурой, потому что это делает их грубее.

- Яна — потрясающая, стойкая, это для меня пример женщины Робеспьера: революционное движение вперед, с такой смелостью, с такой легкостью, с такой выдержкой! Как в таком нежном, хрупком теле, с ее высокими мыслями, держится стальной стержень человека, который может выдержать ночную смену, — для меня загадка. При этом — не рухнуть, еще и играть самой! Я просто в восхищении. Если хоть чуточку мой талант мог уложиться в это движение, то я счастлив, потому что вообще весь сериал, мне кажется, — это Яна. Все, что случилось, — это она. Ее волеизъявление, ее харизма. Это было просто прекрасно.

Юрий Чурсин в сериале Amore More

- Закрыться в ковид — так, чтобы никто не видел этих крокодильих слез. (Смеется.) Это можно было бы сравнить... По-моему, в мультике «Том и Джерри» была такая шутка: когда на Тома падал утюг, камера отлетала от планеты, и мы слышали отдаленный крик «аааа». Для меня кризис среднего возраста произошел приблизительно так же. Я где-то зарылся в самую глубокую нору и как-то его пережил. Слава богу, никому до этого не было дела — это счастье!

- Мне кажется, это такое отображение абсолютной бесчувственности. Это обезволенные люди моего поколения, которые ничего в своей жизни никогда не решали, которые были детьми в пору развала Советского Союза и подростками в пору становления капитала… Если бы ты был на пять лет старше, то мог хоть что-то в этой жизни попробовать, каким-то образом перекрутить, у тебя была другая волевая постановка.

А у этих людей (и еще на поколение младше) никакого волеизъявления не осталось, все решили за них. Это породило бесчувственность, безразличие. То есть само ощущение жизни (вот это «жить жизнь») у них никак не проявлялось. Чтобы хоть что-то изменить, наверное, нужно немножко... умереть. Близость к смерти — это такое обнуление, чтобы почувствовать жизнь.

Сейчас молодое поколение вкуснее чувствует окружающую действительность. У них больше возможностей сделать что-то, что изменит их жизнь, и этих способов огромное количество, этих каналов вокруг просто несчетное число. Каждый из них пытается что-то в этой жизни найти, для того чтобы двинуться куда-то в сторону, чтобы жизнь поменялась.

Кроме того, мне кажется, братья Пресняковы и Кирилл Серебренников интуитивные, немного иррациональные. Они что-то пробуют, а потом это производит эффект. Это иррациональное — очень точное, потому что это эмпирическое ощущение.

Юрий Чурсин в фильме "Изображая жертву"

- Да, заставить себя что-то почувствовать и вообще до конца прийти. Я где-то прочел чью-то критическую статью, отражающую популярную сейчас точку зрения: главное – не быть просто зрителями, надо высказываться. А это было такое поколение, которое было только зрителями. Они все только фиксировали. Картина заканчивается тем, что на вопрос «а ты что делал?», Валя отвечает: «а я запоминал, чтобы вам потом рассказать». Это поколение наблюдателей.

- Недавно вышел спектакль «Сирано де Бержерак» в Московском художественном театре. Сейчас нужно отойти от выпуска, прийти в себя, потому что мы вступили всей командой в серьезную работу. Такое ощущение, будто входишь в реку и с каждым новым спектаклем чувствуешь, что глубина больше. И будет еще больше. Все силы были брошены на «Сирано де Бержерака».

- Больше всего мне нравится, когда спектакль играется здесь и сейчас. Все остальное — томление, когда же он начнется, и переживания, как все прошло — не самые любимые мои моменты в жизни. А вот когда спектакль идет, это очень круто. Что касается самого состояния спектакля... Я в него не верю. На моей памяти были спектакли, которые игрались пять лет, и на какой-то год уже казалось, что они развалятся. И вдруг что-то происходило, и спектакль игрался как на премьере, как будто заново.

- Да, блестящая была работа. Но кино — дело такое. Оно может уловить такие твои оценки, так подскрыть гримом, что ты будешь играть и играть. А в театре тебя же видят живые зрители здесь и сейчас.

Мне кажется, режиссер спектакля Егор Перегудов нашел тонкую грань: в каждом из нас есть какая-нибудь черта, которая нас крайне беспокоит, но, может быть, никак не задевает. На эту тему мы стали размышлять. Это немножко не в контексте пьесы, где герой объективно нестандартной внешности.

- Может быть. Если я не ошибаюсь, в спектакле, который шел в театре Станиславского, Шакуров играл без носа. То есть это не то чтобы новое. И наши иностранные коллеги тоже играют без носов.

- Да, мы на свежаке.

- Ух ты, ничего себе. Я это впервые услышал от вас.

- Учитывая мой длинный язык и неосторожность с журналистами. (Смеется.) Ну да.

— Брачного афериста Алика, который выстраивает карьеру на манипулировании женщинами. Мне, конечно, нужно было понять, как этот персонаж подбирает ключи к сердцам, причем не только женским. Он умеет расположить всех. Алик отбывает срок за мошенничество. Смешной сценарий очень, прекрасный актерский состав.

© Фото : Филипп Буткин

— В Беларуси. Очень дружная минская команда работала вместе с нами. Прекрасно провели время. Все получали удовольствие.

— Это же комедия! Легкий взгляд на происходящее, никакой чернухи. Хотя рано говорить — я же не видел картину. Кино — дело коллективное, и результат не всегда ясен даже после съемок. Делать выводы можно только после премьеры.

— Мне кажется, шоу было блистательным! Для искушенного зрителя, для тех, кто понимает определенный юмор. Не скажу, что я там как актер особенно раскрылся, но для меня это была супершкола, новый жанр, возможность попробовать то, что никогда не пробовал. И Евгений Писарев со мной в паре! Мне очень дорог этот опыт, команда и вообще все. То, что мы там делали, было большим хулиганством. С любовью вспоминаю то время.

© Фото : Филипп Буткин

— Как к уроку. Всегда.

— Такое происходит практически со всеми ролями. Страшно подумать, что будет после премьеры "Абсурда" — о чем меня будут просить люди. Я на этом не очень концентрируюсь. Это всего лишь впечатление, которое складывается у зрителей, образ в их головах. Жизнь совсем другая у меня, а я же внутри своей жизни. Обращать внимание на это нет времени. Людей много, кто-то любит одни картины, кто-то — другие. А с чего началось — это все условно. Для меня — с детского сада, когда я захотел стать актером.

© Фото : Филипп Буткин

— Сложно сказать. Это очень древняя наука, древнее, чем медицина.

— Да, когда есть время. Не могу сказать, что серьезно изучал, но все же с профессиональной точки зрения пытался и пытаюсь на это смотреть. Любительская психология меня мало волнует. Труды докторов наук и профессионалов важнее.

Юрий Чурсин в роли Сирано де Бержерака на предпремьерном пресс-показе спектакля "Сирано де Бержерак" на основной сцене МХТ имени А. П. Чехова. © РИА Новости / Владимир Федоренко

— Жизнь. Во всех ее проявлениях. Просто ощущать, что вокруг происходит. Ориентироваться на здесь и сейчас, наблюдать. Это и приносит мне ощущение радости. То есть пребывать в этом состоянии — и есть счастье.

— Я работаю с тем, что приходит. Хотеть какую-то роль глупо и бессмысленно. Можно всю жизнь желать и не получить, постоянно быть недовольным той ролью, которую играешь. Терять время и не ценить то, что есть. Я об этом не думаю совсем — хочу я чего-то или не хочу. Что в руки приходит, тому и радуюсь.

© РИА Новости / Григорий Сысоев Актеры Юрий Чурсин, Екатерина Вилкова и Павел Баршак на премьере фильма "Три мушкетера»

— Каждую вспоминаю с любовью. Судить, что это было хорошо, а это не очень, — я так не могу. Слишком дорожу всем, что сделал и делаю в данный момент. Приуменьшать что-то не буду. Бывают роли очень маленькие, но они дороги сердцу, потому что там есть такие нюансы, которых нет больше нигде.

Кадр из фильма "Этерна". Кинопоиск

Кадр из фильма "Этерна". Кинопоиск

— Играю на сцене "Табакерки". Процесс театральный долгий, и ты как будто все время над этим работаешь. Картина с Оксаной Карас "Мерзлая земля" — съемки в Санкт-Петербурге сейчас. Есть еще пара запусков, но о них говорить не буду из-за суеверий.

— Конечно — энергия тратится.

Юрий Чурсин и Паулина Андреева в спектакле "Сирано де Бержерак" в МХТ им. А. П. Чехова. Фото: Владимир Федоренко

Юрий Чурсин, Мухтар-Али Мурзин и Николай Романов в спектакле "Сирано де Бержерак" в МХТ им. А. П. Чехова. Фото: Владимир Федоренко

Паулина Андреева и Юрий Чурсин в спектакле "Сирано де Бержерак" в МХТ им. А. П. Чехова. Фото: Владимир Федоренко

— Я ушел из МХТ, потому что на тот момент не мог посвятить себя служению в театре в том высоком смысле слова, которое в него вкладываю. Я не в труппе, просто задействован в нескольких постановках. Можно сказать, служу искусству.

- Вы знаете, к самой сказке фильм имеет вообще мало отношения. Там охотники не вскрывают брюхо Волку, он не лежит в постели и не ждет ее, притворяясь ее бабушкой.

Остались действующие лица, а все остальное переросло в совершенно другие конфликты и причинно-следственные связи.

- Недолюбленный немножко. Там вся трагедия в том, что Харди, чтобы помочь своему отцу, что-то сделать лучше, чем все, сделал хуже, чем все. Он неудачливый, любой его поступок не оправдывается, а осуждается. Он хочет добиться любви отца и готов сделать ради нее все, но в итоге сталкивается с трудностями. Мой герой вызывает жалость. И я пытался сделать эту роль с посылом, что все это есть в каждом из нас.

- Перед тем как выполняется трюк, команда каскадеров перепроверяет 124 раза, чтобы ничего не случилось. Конечно, всегда есть риск и нужна определенная подготовка. Актер всегда выполняет трюк не потому, что у него такая прихоть и он так хочет. Это необходимо, потому что бывает, что если трюк будет исполнять не он, то не выйдет определенного эффекта. Конечно же, меня нельзя назвать каскадером. Это совершенно другая профессия, это суперпрофессиональные люди. У меня была ситуация, когда нужно было прыгнуть с корабля, если не ошибаюсь, в реку Мойку. В кадр должна была попасть какая-то часть меня, а со спины снимался каскадер. И сколько бы я ни старался выполнить требуемое от меня технически ровно, у меня не получалось. Нужны годы, чтобы этому выучиться.

- Падение из-под купола. Была очень высокая декорация, и я в горизонтальном положении на тросах был подвешен. В определенный момент меня отпустили с этих тросов и я в свободном падении на страховке рухнул на подготовленный стол - он подо мной разлетелся, и я оказался внизу. Это была одна из трех моих каскадерских побед.

Один раз я выходил в окно останкинского телецентра, был прыжок с моста в «Человеке-креветке», когда в однокадровой истории нужно было пробежать по мосту, потом застраховаться и на страховке выпрыгнуть через мост. И там тоже было падение. Тоже было прекрасно.

- Там, где я снимался, везде была натура. Была выстроена огромная улица сказочного города, потом это все переделывалось из счастливого городка в несчастный, с упадничеством. И все делалось очень-очень натурально, по-настоящему. Потом в эту натуру были вписаны волки и лисицы – это уже достижение наших графиков. Было потрачено много сил. То, что я видел трейлерах, не дает ощущения, что это была работа халтурная. Очень много было разных нюансов. Например, у нас был натуральный ворон, приносящий письмо на площадке. Дрессированный ворон, который от точки А в точку В перелетал, садился... Мы-то думали, что воронов уже давным-давно рисуют на компьютере. Нет, артист приехал и играл!

- Я бы себя поместил в какие-нибудь 60-е годы французского кино, то есть в новую волну. Текучесть речи, непосредственное поведение, сложный монтаж, черно-белая картинка - больше на создание настроения, чем донесение смыслов.

- С кино у меня странная история. В принципе я всеяден и смотрю всякие-разные фильмы, но все больше и больше я сталкиваюсь с тем, что разлюбил европейское кино за его обыденность картинки, за потерю художественной визуальности. Визуальный ряд для меня стал чрезвычайно бытовым.

- Возьмем европейское кино, фильм «Еще по одной» (если вы видели эту картину про мужскую депрессию и как из нее выходить). Конечно, в нем вылавливаются какие-то художественные кадры, но все в целом для меня это по картинке как средний сериал на канале «Россия». Мы что видим? Стол, стул, окно, такая бытовая история. А если вы посмотрите какую-то картину новой волны и вообще все, что происходило в 70-е… Или японскую картину великих мастеров - Куросавы, который вообще делает набор пятен, если это черно-белая картина на такой чуть подсгоревшей пленке - все это такое чуть дрожащее, то в этом во всем вы увидите живопись. И дело не в богатстве цветов и красок, не в богатстве перспектив?

- Для меня последние картины Голливуда стали такими методичками. Потому что я понимаю их смысл, я с ними согласен. Ну да, нельзя унижать человеческое достоинство. Ужасна агрессия одного человека к другому. Я говорю: да, абсолютно.

- Все, что они говорят, я согласен. Я очень стал осторожно относиться к своему любимому жанру комиксов в тот момент, когда там началась спекуляция. Все мои суперлюбимые герои: когда они ударяют себя по груди, у них загорается волшебное кольцо и они могут воспарить в небо. Как только их враги надевают ушанки, для меня все это становится немножко «Агентом 007» с Питером Броснаном, который мы тоже смотрели, позевывая: «Смотрите, как он смешно говорит слово «хулиганы».

- Мы немножко подрастем, у нас будет желание бюджеты в кино, я уверен. Так что какие-то российские картины будут, естественно, выходить. У нас, слава богу, не будет референсов (образцов для подражания. - Авт.), а может быть, у нас будут референсы, которые еще никто не видел. И как в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих», у нас герой будет стоять, поедая яблоко, приподнимая полы шляпы, и это будет «вау». Я не соглашусь с тем, что мы не будем смотреть кино. Во-первых, время наступило пиратское, чрезвычайно хулиганское. Единственное, будет снова расслоение людей, будут модники, которые видели все западные фильмы, и будут ребята, которые пытаются понять, что же в их жизни не так, раз они не видели.

- Безусловно. Вы читали чаты молодых волчат, которым 13-17 лет, молодое подростковое поколение? Знаете, что произошло? Например, возникают такие фан-группы, которые общаются в интернете. И если эта фан-группа связана с каким-то историческим явлением, то у подростков главным мерилом становится правда. Вы не можете сказать однозначно какую-то глупость, потому что эти щенки найдут информацию и будут друг перед другом хвастаться, что они знают правду.

- 26, 18 и 13.

- Когда мы выпускались из театрального училища, театр был в таком состоянии, что на сцене иногда было людей больше, чем в зале, театр был крайне немоден. Я учился в 1997-1999 годы. В 2000 году мы выпускались, наступила новая театральная волна. Это было такое время, когда хлынули новые песни, пьесы, драматургия, все ездили по разным городам, читали эти пьесы. И вот не было пьесы, где не ругались бы матом. Мне кажется, любое проявление этой лексики – от зажатости. Вырвало пробку под большим давлением. Вот ее вырывает, и начинает так свистеть, что аж уши закладывает. Если ты сейчас видишь пьесу, в которой ругаются матом, это немодно, это стало старым стилем. Такое ощущение, что ты застрял в нулевых. У меня есть ощущение, что, собственно говоря, рэп уже уходит, давайте признаемся - вся эта пена бурлящая схлынула. Все становится на свои места.

- Ты проходишь конкурс, 100 человек на место. Это к профессии не имеет никакого отношения. Это надежда, что, может быть, при стечении обстоятельств и известном трудолюбии что-нибудь из этого выйдет. Все знают, что если на курсе три человека после выпуска получили главные роли и что-то стали делать в творческом плане, это звездный курс.

- Обычно так не бывает. И все это с самого начала понимают. Там же как? Когда ты учишься, каждый год ты видишь, как выпускается 4-й курс. К третьему курсу или даже к первому ты видишь людей, которые в училище оседают как аспиранты или приходят по старой памяти, потому что не знают, куда им деваться. И ты понимаешь, что те, кто был звездами на курсе, они, в общем, никакие не звезды в жизни. Что есть такое понятие, как сказал один мой покойный однокурсник Максим Браматкин, закулисные гении.

- Я себя ощущал тем, кого чуть не выгнали с первого курса. Я себя ощущал прекрасным, умным, остроумным, очаровательным…

- Да, красивым, умным парнем. То есть относил к себе все понятия, которые приличным русским словом не назвать…

- Мой герой - это человек, который требует справедливости. И он не успокаивается до тех пор, пока не добивается ее в том виде, в каком себе представляет. Это такой спор нашей жизни о том,что мир гармоничен и все в нем происходит так, как должно быть, или человек имеет право на собственное мнение по поводу окружающей его действительности. Вопрос философский, но всё строится вокруг стандартной бытовой жизненной ситуации. Как обычно это и происходит. Его жизненная ситуация - ситуация человека, который терпит множество всяких разных неудобств и обвиняет в этом всех вокруг. Такое в жизни встречается везде и всюду. Человек, внедренный в ту или иную систему, является или ее частью, или человеком, который эту систему сам создает. И в тот момент, когда он является частью системы, он испытывает разные неприятности с внутренними ограничениями. Его не рассматривают как личность, он просто единица, которая должна выполнять определенные условия. И вот здесь возникает самый главный контраст: когда человеку эти условия становятся неудобны, то он противится и начинает обвинять тех людей, которые не вошли в его положение.

- В этой истории существует же еще вопрос,что для человека важно: остаться с чистой душой и приятием своего смертного часа, своего ограниченного существования, начать думать о чем-то более глубоком, высоком и более сложном - или до последнего бороться за какие-то ее сиюминутные радости. И здесь возникает как раз основной конфликт, в зависимости от темперамента каждого человека. А мой персонаж очень темпераментный.

- Нет! Совсем нет, я интроверт и вообще не очень экспрессивен. Для того чтобы мне впасть в какой-то гнев, по-настоящему разозлиться, я даже не знаю, что должно произойти. Мне больше нравятся долгие, продолжительные, углубленные беседы и разбирательства в событиях. Никогда не доводил до точки кипения. И даже если доходит до какого-то прям совсем края, то всё равно мое сознание пытается отыскать компромисс. Или прекратить всё, остановиться. Ну, конечно, присутствует кураж иногда, какое-то такое состояние - эх, что-нибудь бы устроить! Но я на него пытаюсь смотреть со стороны. ( Улыбается.)

- Прекрасный Сергей Гилёв,и еще пробегала Аня Чиповская, которая разрушила все планы моего персонажа, по всей вероятности, но он даже этого не понял. То есть я старался даже не вникать, почему она бежит мимо меня, просто подумал: о, Аня!

- Да, и не только пробегала. У нас крепкий тандем в театре Табакерке в спектакле «Кинастон», и вообще очень давнее знакомство. Служа много лет назад в Вахтанговском театре, я еще играл в одном спектакле с ее мамой, блистательной Ольгой Чиповской. И с Аней мы начали работать, когда ей было лет тринадцать. Еще у нас было партнерство в фильме «Кто-нибудь видел мою девчонку?» Ангелины Никоновой, но там скорее эпизод.

- У нас, артистов, есть старшие товарищи, люди, которые являются неоспоримыми единицами, - Ролан Быков, Евгений Евстигнеев, Леонид Куравлёв... Это мастера практически недостижимых высот. В их период они были связаны с другой эстетикой и другим материалом, который им было нужно играть, и тогда был другой счет к артистам, надо это признать. Сейчас артисты зачастую играют бытовее и в театре, и в кино. Для нас это не так, как было для них. Они существовали в более поэтической и возвышенной истории. И я не могу у этих мастеров вспомнить какую-либо проходную работ у. Поэтому когда у меня возникал вопрос, сниматься в эпизодах или нет...

- Конечно! И когда я это решал для себя, то примеры этих артистов все вопросы снимали. Ведь чем сильнее и ярче их эпизоды в кино, тем круче совокупность фильма. Грустно иногда видеть людей не из профессии, которые выполняют эпизод, и очевидно, что он не может получиться. Сейчас это уже превратилось в норму - брать непрофессионалов и никак их не прикрывать. Это можно увидеть и почувствовать в тот момент, когда артисты существуют в одном режиме, а потом появляются не артисты, которые существуют в совершенно бытовом режиме и не играют, а просто произносят текст. И в этот момент становится грустно, потому что это девальвирует вообще все, что происходило до этого. Поэтому я не вижу ничего плохого в том, чтобы участвовать в эпизодах. К тому же во всех таких появлениях для меня интересны роли или художники, которые это творят, творческий союз с теми, кто это делает. Как, например, с «Пассажирами» - мы с продюсером Русланом Сорокиным работаем уже давно. И я понимаю, что ему нужно было определенное проявление, поэтому, когда он доверил мне это сделать, я с радостью согласился. Или с Ангелиной Никоновой, которой нужен был такой типаж, которого я мог бы сыграть. Если люди творят кино, хотят его, дорожат им, то я с удовольствием участвую в творческом процессе…

- У меня прошлое лето было очень плодотворное. А сейчас получилась театральная пауза – мы выпускаем премьеру в МХТ им. А. П. Чехова – спектакль по пьесе Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак» режиссера Егора Перегудова, в котором также играют Игорь Золотовицкий, Паулина Андреева, Кузьма Котрелев и Александр Усов. И уже потом начинаются съемки, запускается еще несколько проектов. Ну я люблю это дело. (Улыбается) И еще мне нравится участвовать сразу в нескольких проектах.

- Я так отдыхаю. Когда все сосредотачивается на одной работе, мне становится скучно. А хочется иметь впечатления, какие-то мысли еще дополнительные. Поэтому смена деятельности – это, конечно, прекрасно. Я люблю, когда есть моменты переключения. Кинопроцесс же продленный во времени. Бывают фильмы, когда ты сразу попадаешь из кадра в кадр, но в основном это происходит блоками, через какую-то паузу. И вот в эти моменты мне нравится заниматься чем-то еще. Хотя, конечно, мощнее места силы, чем дом, у меня нет.

- Помимо третьего моего спектакля в МХТ еще один – в Табакерке, а также антреприза у Леонида Робермана – мы играем с Игорем Скляром спектакль «Эмигранты». Такая сложная насыщенная работа – артисты выведены на первый план. Что есть в артисте, то и есть, без каких бы то ни было костылей – просто артист, партнер, зритель, все. Такой супертренинг.

- Шесть лет.

- Кончился запал, заряд, завод. Я понял, что это мне ничего не дает, именно театральная сцена.

- Да, это же совсем другой род занятий. Искусство совсем другое. А здесь ты либо питаешься этим, то есть, это либо наполняет твою душу, либо ты идешь в расход. И когда я понял, что это для меня расход, то остановил весь процесс. Понял, что мне нечего сказать, нечего дарить, нечего отдавать и это только меня омертвляет и делает из меня погремушку. Когда такое осознание пришло, я понял, что надо взять паузу и куда-то еще двигаться.

- Просто появилась возможность. Утром зазвонил телефон, меня спросили, не смогу ли я вечером сыграть спектакль «Лес» Кирилла Серебренникова, и я вышел на сцену. В четыре часа приехал на прогон, мы прошли те сцены, которые выпали у меня из головы, и вечером был сыгран спектакль весело, как на премьере. Я тогда думал, что это одноразовая история, что я выйду на сцену повеселиться, похулиганить немножко, но в итоге стало понятно, что я скучаю по сцене и можно продолжать играть – что я с удовольствием и делаю. А потом уже случился ввод в «Кинастон» в Табакерке, и параллельно пришло предложение играть в «Звезде вашего периода» в МХТ. А еще за год до этого было обсуждение «Эмигрантов» у Робермана, которые в итоге стали в этом потоке последними. Все довольно быстро закрутилось.

- Я люблю этот жанр, но книга до этого никогда мне не попадалась. От фэнтези как-то веет детством, потому что тогда я как раз такой литературой увлекался. А в этой истории мне понравилась параллель того, что написано в книге, и того, что нас окружает. Там есть такая сложная тема - как в этом достаточно плотном, забытовленном, заземленном мире увидеть еще какие-то тонкие планы. Люди, которые ориентированы на тонкости мира, которые пытаются видеть его чуть сложнее, чем он есть, вступают в противоборство с теми людьми, которые очень бытовые. Там большое поле для творчества, у Камши в этом смысле всё очень проработано, много иронии. Есть, конечно, сложности с погружением, и эти сложности выделяют в кино - я читал отзывы. Но они естественны, потому что так написана книга.

- Всегда. Даже чаще, чем смотрю фильмы, в которых участвую. ( Смеется.) Их я люблю смотреть спустя долгое время, чтобы подзабыть эту историю. И иногда даже сам себе удивляюсь: о, как получилось! Это нечасто, но бывает. Как-то я наткнулся на какое-то кино и подумал: ничего себе, я делал так? Неплохо! Из-за того что очень много всего интересного вокруг происходит, я не держу в памяти свои победы или поражения.

- Очень часто отзывы так себе из-за того, что они справедливы. И я сам, когда смотрю материал, отыскиваю свои недочеты.

- Да, я вообще к своим проявлениям в кино отношусь как к части фильма, стараюсь смотреть картину в общем. Пытаюсь оценивать ее как зритель, что получилось у артиста Чурсина, а что нет. И мне интересно узнать именно зрительскую реакцию - соотносится ли она с моей. В тот момент, когда ты заканчиваешь съемки, от тебя дальше ничего не зависит. Потому что кино -дело очень коллективное. Ведь существует монтаж, цвето- и звукокоррекция, и в итоге на экране могут происходить вещи, которых ты даже не предполагал. Ты думал, что сцена будет стремительная, а в итоге видишь, что ты просто стоишь и ничего вокруг не происходит, или наоборот. И я могу сказать, что зритель ни на секунду не дурак, особенно наш. Очень тонко чувствующий, понимающий, что происходит. Даже часто обидно за то, что ты пытаешься что-то объяснить в кадре, сказать словами, донести какие-то вещи, при том что зритель и так всё знает. И мне это нравится, потому что есть вещи, которые я делаю в расчете на то, что поймут.

- Хочется сказать - и меня воспитывали на Чурсине!( Смеется.) Но, слава богу, это не так.

- Никогда не задумывался об этом, и моя душа не столь идеальна. Во мне есть много внутренней не сказать, что зависти, но провокации - мне тяжело смотреть спектакли, когда кто-то другой играет, потому что мне хочется выскочить на сцену. Мне сложно смотреть фильмы, потому что я хочу играть в этих фильмах сам. Я в этом смысле очень жадный - до профессии, до ролей. Очень хочу всего, разного, чтобы всё попробовать и чтобы у меня получилось. Или разобраться с теми внутренними вопросами, которые у меня не получаются.

- Я всегда немножко голодный в профессии, мне всегда хочется чего-то еще. Но то, что меня ставят в пример, - не совсем моя заслуга. Я плод коллективного мастерства педагогов и моих любимых однокурсников, которые были рядом со мной и шлифовали этого провинциального Ромео, которым я был в институте. Убирали всё лишнее, объективно на меня смотрели, говорили мне правду и не позволяли сходить с ума. И большую роль здесь сыграло свойство моего мастера Юрия Вениаминовича Шлыкова докопаться до сути своего студента. Он знал, чем спровоцировать кризис и прорыв. И Василия Семёновича Ланового, который на отрывках по художественному слову говорил «а теперь тебе нужно научиться играть любовь» и учил меня, как играть любовь. Это заслуга всех педагогов Щукинского училища, их кропотливый труд и знание своего предмета, своей профессии. И, может быть, мое свойство - впитывать это всё. Если бы я был тем парнем, у которого всё сразу очень быстро получается, то, может быть, это был бы другой разговор. Слава богу, мой мастер рассказал мне о том, что, только если я буду много-много репетировать, повторять, разбирать, только тогда что-то в моей жизни получится. Я не lucky bоу, которому можно дать что угодно и всё получится. В моем случае это много, много труда.

- Если кто-то видит в нашей профессии след этого труда, задумывается о том, что тебе тяжело, -всё, пиши пропало, ты никому не нужен. Это тоже воспитывали в нас наши учителя. Особенно вахтанговская школа, которая вообще праздник! Это моментальная перестройка, моментальное перерождение и это искусство. Никто не должен видеть, сколько сил на это положено. На курсе мои соученики шутили, что если на сцене артист потеет, то он профнепригоден. (Улыбается.) И в этом есть справедливость. Любая заметная трудозатрата - это профнепригодность, нас так учили.

- Надеюсь! (Улыбается.)

- Мне кажется, этот герой не может не привлекать! В первую очередь потому, что он романтичен, что, на мой взгляд, очень актуально. Сейчас в мире происходят глобальные изменения: эпоха потребления отступает, и ей на смену приходит неоромантика – время героизма и возвышенных людей, которые не ставят материальные ценности во главу угла, а стремятся к высоким целям.

- Я думаю, с тем, что наука себя изжила, и человеческие души хотят найти более убедительное объяснение тому, что происходит вокруг. Наука закопалась в поисках, раздробилась на разные элементы и перестала объяснять мир в целом. Желание людей привлечь в свою жизнь миф – это попытка обрести общий взгляд на происходящее. Поэтому мы снова увлекаемся сказками и легендами, следим за супергероями и скорее поверим в то, что не существует Деда Мороза, чем Гарри Поттера.

- Мне интересно проводить параллели между ушедшими эпохами и современностью, исследовать, насколько тот или иной герой откликается зрителям сейчас. Играя исторических персонажей, мне легко поверить в происходящее. Поскольку актеру не нужно думать о бытовых подробностях, он может быстро «провалиться» в другой мир. И как только ты туда «Проваливаешься, сразу с удивлением обнаруживаешь, что там все точно так же, как и у нас.

- В одной из самых немодных тем – патриархальности нашего народа. У нас по-прежнему считается неприличным, когда мужчина не платит за женщину, и мне кажется, это сразу возвращает последних на постамент дамы сердца, окружает их ореолом неприкосновенности – их оберегают, им служат. Такое отношение можно встретить у истинных джентельменов и сеньоров разных национальностей, но для многих это своеобразная игра, а для русских мужчин – особенность менталитета.

- Впечатлил меня фильм «Маша» Анастасии Пальчиковой: тон, в котором он снят, сочетание образности и естественности, поразительная игра Максима Суханова и Полины Гухман. Что касается актерской части, то для представителей нашей профессии желать себе «что-нибудь поиграть» - последнее дело. Можно до конца жизни мечтать о Гамлете, никогда его не получить и пропустить блистательную роль.

-Проблема Сирано в том, что он живет в эпоху, где господствует идея «Измени себя сам». А он не хочет себя менять, ему нужно, чтобы мир изменился под него. Отсюда и рождается конфликт. На самом деле ему плевать на то, как он выглядит, но он не хочет показаться смешным. И вот это слишком серьезное отношение к себе толкает его на то, чтобы пресечь любую попытку сближения с людьми. Я собственную красоту или некрасивость никогда не осознавал. Я вообще в зеркале вижу только отдельные части, а общий образ у меня не складывается. Это интересно, потому что я встречал людей, которые абсолютно отдают себе отчет в том, какая у них внешность, и какой эффект она производит. Я же понимаю, как я выгляжу, только когда вижу себя на экране.

- Сложный вопрос, над ним еще Аристотель размышлял. Для меня красота – это гармония между внешним и внутренним. Полное соответствие самому себе, если это касается человека, и органичное сочетание полезности и внешнего вида, если речь идет о предмете.

- Внешность – это данность. Она не может ни мешать, ни помогать, она такая, какая есть. Другое дело, умеет ли актер с этим работать и осознает ли, на каком месте он находится. Потому что самое страшное – это жить иллюзией, думать, что ты старше, чем есть, красивее или сильнее. Любое ошибочное мнение о себе рождает искажение, и оно как раз делает человека смешным или жалким. Я всеми силами стараюсь не питать иллюзий и хоть немного в этом плане приблизиться к Сирано.

— Думаю, наоборот. Сирано сейчас — персонаж, который должен прозвучать для современного поколения. Потому что в нем есть смелость, принципиальность, желание быть честным, правдивым, но при этом веселым и не очень серьезным.

— Как и любое классическое произведение, эта пьеса всегда на поверхности, и вопросы, которые в ней поднимаются, всегда актуальны. Видимо, сейчас этот персонаж хочет появиться на свет.

— Три. «Лес» Кирилла Серебренникова, «Звезда вашего периода» Ренаты Литвиновой, «Сирано де Бержерак» Егора Перегудова. Паулина Андреева — Роксана. А Игорь Золотовицкий — граф де Гиш. 19 и 20 марта — премьера.

Антон Ефремов, Игорь Золотовицкий, Юрий Чурсин и режиссер Егор Перегудов на первой читке пьесы «Сирано де Бержерак» в МХТ имени ЧеховаФото: МХТ им. А.П. Чехов/mxat.ru/Олег Черноус

— Блестяще! Я испытываю огромное вдохновение рядом с этим творческим человеком. Рената Литвинова — это огромная харизма. Она написала пьесу, сама поставила ее и сыграла главную роль.

Мне кажется, что в данном случае всё происходит от любви. Если художник любит делать всё сам, он и делает. Как Алла Пугачева, которая, говорят, на том самом концерте в Кремле сама даже свет ставила. Потому что понимает, чего хочет.

Когда мне позвонили из репертуарной части с предложением роли у Ренаты, я уже играл «Лес», в антрепризе у Робермана репетировал с Игорем Скляром «Эмигрантов» и в «Табакерке» должен был вводиться в «Кинастон». Там главную роль играл Максим Матвеев. Но он переехал в Санкт-Петербург. Спектакль не хотели закрывать. И Владимир Львович Машков сделал мне предложение. Режиссер спектакля Евгений Писарев одобрил.

— Да, одного из последних актеров Англии, который играл женские роли. В XVII веке театр считался грубым искусством. Карл II, став монархом, разрешил женщинам играть на сцене. И Кинастон стал уже неинтересен.

Мне кажется, эта история была очень актуальна после локдауна, весной 2020 года. Многие столкнулись с тем, что их профессиональная деятельность накрылась, и нужно было ориентироваться в новом пространстве. Кто-то ушел в онлайн, но там не все смогли найти себя. Люди впадали в депрессию. Это был момент преодоления, когда мир восстает против тебя. Вот и герой спектакля Кинастон падает на дно, но набирается сил и поднимается. Очень трогательная история.

— Я не оценил этого, это случайность.

— Да, но я не был в каким-то капризом Олега Павловича. Табаков всегда имел план собирать в театре интересных творческих людей. Это было постоянно. Если вдруг кто-то где-то проявлялся, у Табакова всегда был в кармане пакет соблазнов. Он знал, как привлечь людей в театр.

Евгения Добровольская, Наталья Тенякова и Юрий Чурсин в спектакле «Лес» Фото: МХТ им. А. П. Чехова/mxat.ru/Екатерина Цветкова

— Работой, ролями. И не то чтобы просто пригласил в спектакль «Лес», а когда роль была сделана, я получил приглашение в труппу. Поскольку к тому моменту я уже год не служил нигде.

— Год еще доигрывал там несколько спектаклей и участвовал в бенефисе Василия Семеновича Ланового, моего учителя в Щукинском училище. А еще играл в «Откровенных полароидных снимках» Кирилла Серебренникова в Театре Пушкина.

— Конечно. Признание, награды пришли, потому что в МХТ за этим следят. Понимают, что поощрения для актеров — подпитка и если их нет, то признание появится лишь по стечению обстоятельств.

— Это было расставание не с МХТ, а с театром. Я закрыл для себя все спектакли и в «Табакерке», и в МХТ. Не играл ничего. В какой-то момент стал себя чувствовать там, как на рельсах. И поезд нес меня, куда я не хочу. Это были мои внутренние переживания. Однажды, находясь на сцене, я вдруг понял, что нахожусь в форме, потому что играю в кино.

Сцена из спектакля «Звезда вашего периода» в МХТ имени Чехова Фото: МХТ им. А. П. Чехова/mxat.ru/Александр Иванишин

— И у меня долгое время было так. Но это прошло. Понял, что моя психофизика здесь выхолощена. Я не затрачиваюсь, идет штамп. Было ощущение выгорания, что ли. Потому выбрал кино.

— На этом фильме не было такого, что автора отодвигаем в сторону, делаем «по мотивам». Кино максимально приближено к тексту, который давал благодатную почву для творчества, для создания образа.

Не всегда, когда пишется сценарий по объемному произведению, всё прописано в мелочах. Образ создается на долгую экспликацию, чтобы его развивать. И это ложится на плечи артистов. Знать, быть в теме, прочесть оригинал, безусловно, для меня важно. Кроме экранизации, мы записали аудиоверсию «Этерны» для Storytel.

— Когда начинаешь коммуницировать с книгой, понимаешь, что у нее есть большой круг фанатов. Она написана очень лихо, сюжет затягивает, и в том выдуманном мире у людей существуют такие понятия, такая мотивация для поступков, которых уже давно нет у нас.

— Штампованное сознание. Первое, что приходит в голову, — «Игра престолов». Но у нас другое кино. Что нас объединяет, так это тема чести. Говорить об этом важно.

Съемки сериала «Этерна» Фото: Кинопоиск

— Это кредо моего героя — выглядеть красиво. Красота — фетиш Рокэ Алва. Он вообще всё делает красиво. Хочешь не хочешь, будь как он. Иной раз приходится немного усмирять художников, чтобы это не было так красиво. Самолюбование героя даже в том, что он портит свой внешний вид, переодеваясь в простонародную одежду. На войне это выглядит вызывающе, потому что не по кодексу. Рокэ Алва для меня герой, с которым можно хулиганить не останавливаясь.

— Это был его протест «совку». Стас мечтал оказаться там, где люди улыбаются друг другу и выглядят хорошо. А Рокэ Алва — герой просто вызывающе роскошный. Его цель — раздражать своей красотой.

— Всех. Он смело садится рядом с врагами на собрании, он пренебрежительно относится к драгоценностям, может выбросить их в воду. Он говорит: «Я ничего не хочу, кроме вина, женщин и врагов».

— Конечно. Мне кажется, что это определенный язык разговора с окружающими, сообщение, кто ты есть. Поговорка «встречают по одежке» не шутка, лично для меня. Я этим кодом общаюсь.

— Нет ничего ценнее для общего дела, чем смерть одного из персонажей. В какой-то момент это должно было случиться и с ним. Я рад, когда герой умирает, это производит эффект.

Кадр из сериала «Мосгаз» Фото: Мосфильм

— Я всегда думаю о смерти. Даже взял для себя привычку, когда вижу часы, а на них без пяти минут, — думаю о смерти.

— Абсолютно. Мне кажется, думать о смерти очень полезно.

— Думаю, а насколько в удовлетворительном состоянии все мои дела? Это меня провоцирует обратить внимание на то, что я в жизни пропускаю. Потом вступаю в диалог с совестью: всё ли у меня в порядке для последнего часа. Ну и вообще — ценю момент.

— Да, конечно. Мне кажется, это тоже важно.

— Правильно. Я тоже слышал эти истории. Женщины говорят:«Если меня собьет автомобиль и меня будут вскрывать, будет стыдно оказаться в дешевом белье».

Юрий Чурсин. Фото: ИЗВЕСТИЯ/Павел Волков

— Я играю в эту игру, и она мне нравится.

— Да. Многое в картине стало следствием того ада, который наступил для кинопроизводства. Фильм должны были снимать в Венгрии, в настоящих замках. Грянул локдаун, закрылись границы, пришлось всё делать своими руками: выстраивать декорации на родине, создавать новые миры. По-моему, так в последний раз работал Сергей Жигунов на «Графине де Монсоро». Но в те времена ресурсы были другие, да и зритель был не так искушен.

Мы только делаем первые шажки, а там уже люди размениваются огромными картами. Вы посмотрите «Дюну» — это же за гранью, это на сто лет вперед от нас. Они могут себе позволить сделать так, что у тебя искрится экран, и кажется, что ты сам дышишь этой золотой пудрой.

— Нельзя сказать, что у нас это невозможно. Но продюсеры «Этерны» даже не имели возможности обратиться к большим площадкам, потому что никто не знал в ту пору, что будет дальше. Вопросов было больше, чем ответов. Из группы каждый день выпадали люди. Кино вышло вопреки всему. Но на его создание был положен титанический труд.

— Может быть, я даже с вами во многом соглашусь. Но помните, как говорил герой в фильме «Пролетая над гнездом кукушки»?

— Вот! Можно же хотя бы попробовать. Это разные уровни куража, смелости, преодоления препятствий. Начинать с нуля, знать, что обязательно скажут, «где-то это уже было», — сложная история. Но в «Этерне» есть и свои победы. Художник по костюмам Наталья Белоусова буквально совершила прорыв. Хедхантеры голливудские должны гоняться за таким мастером.

Кадр из сериала «Этерна» Фото: Кинопоиск

— Наверное, гоняются, но не могут поймать. Может, хедхантеры просто не знают мой телефон.

— Я не против конкретного предложения. Но пока они ничем не отличаются от предложений, которые делали коллегам 10–20 лет назад: с русским акцентом сыграть плохого парня. Но чем же удивлять тогда?

Самое сладчайшее предложение было у Светы Ходченковой, когда она в «Росомахе» красиво прошлась. Огромная зависть к Константину Хабенскому, который встречался с Гарри Олдманом, Анджелиной Джоли.

Спору нет, привлекательно встретиться с профессионалами, встать в один кадр со звездой. Но у меня и в России есть что поиграть, у кого поучиться. В этом смысле ответ ваш вопрос: «А не лучше ли «Три тополя на Плющихе?» — да, лучше. Мне и дома отлично. А пугать иностранного зрителя русским акцентом мне неинтересно.

Кадр из фильма «Хиромант» / 2005 год

— Одна из причин, почему я с радостью поучаствовал в проекте Александра Баршака, состоит в том, что в этом фильме о любви нет... притягивания души к земле. Наоборот, лента дает возможность зрителю упасть в небо, окунуться в фантазию и хотя бы ненадолго освободиться от рутины, посмотреть на вещи со стороны волшебной. А жизнь, мне кажется, стоит воспринимать именно так. Ведь, если приглядеться, в ней много волшебства.

— Или работает, если у вас мудрые родители. Потому что они до определенного возраста должны передать ребенку знания, как ориентироваться в том пространственно-временном отрезке, в котором он появился. Эта ответственность ложится на их плечи с момента рождения ребенка.

Что же касается сказок, то в какой-то момент я стал иначе к ним относиться. Помню историю из детства о лисице, что перепачкала голову тестом и умолила волка нести ее на плечах. Долгое время она казалась мне очень странной, а со временем стало понятно, что в такой форме ребенку объясняют то, что всегда надо думать своей головой, не стоит все брать на веру, надо стараться увидеть происходящее таким, какое оно есть на самом деле. Сама структура этой сказки выстроена так, что в ней дан объективный взгляд на вещи, и ребенок смотрит на события словно со стороны. В то же время там есть и непосредственно действующие лица, вроде волка.

Таким образом сказка дает ребенку возможность научиться отстраняться от происходящего, оценивать все невовлеченно.

Кадр из фильма «Изображая жертву» / 2006 год

— Наоборот, на самом деле сказка является не средством уйти от реальности, а мощнейшим способом к ней приблизиться. Через ее зеркало мы видим отражение того, что происходит в мире. Хотя, конечно, надо учитывать, на что человек способен, как он обучается, его душевные качества, особенности восприятия окружающей реальности.

Потому что есть люди, которые смотрят на нее чрезвычайно материально, а есть те, которые видят ее нематериально — на тонких или на плотных планах. В этом всем тоже есть влияние родителей, рода, культурного кода... Не знаю, насколько модно сейчас об этом говорить. Но мне кажется, это понятие требует возрождения, чтобы не заблудиться в том, что происходит вокруг.

— Много подмен, которые надо как-то фильтровать, отсеивать. Например, что является истинной культурой, а что — ее имитацией, что — аттракционом, а что — искусством. И, мне кажется, это все больше начинает волновать молодое поколение. Если говорить о недавних выпускниках, тех, кто только что окончил вузы, то, по-моему, внутри их сообщества запрос на настоящее, а не наигранное, чрезвычайно обострен.

Среди молодежи много тех, кто тонко чувствует, где подмена, а где правда. Например, любит человек другого по-настоящему или лишь убедил в этом его и себя... Такие вещи сейчас модно обострять, говорить прямо. Возвращаясь же к родителям и сказкам, по-моему, когда ребенка с детства учат видеть истину и говорят ему правду, мир становится волшебным. И я не согласен, что с возрастом все это гаснет. Наоборот, мне кажется, быть взрослым — здорово!

— Это очень сложно. Критерии — в общем резонансе, или продленном во времени, или ярко выраженном. Приведу, может быть, странный пример. Модельер Карл Лагерфельд делал коллекции для Сhanel. Удивительным образом те новаторские образы, которые он создавал, приемы, которые применял, оказались настолько устойчивыми, что, если взглянуть на его коллекцию 2008–2009 года сейчас, вы поймете, насколько это модно, свежо и ярко. Это и есть резонирование.

Так часто бывает у художников, которые пишут, выплескивая на холст свои ощущения, а спустя определенный отрезок времени люди видят в произведении искусства четкое отражение того, что происходило в период, когда картина была написана.

Так же и с музыкой. В некоторых произведениях ты прямо чувствуешь, как на тебя обрушиваются временные блоки. Например, когда звучат произведения раннего Прокофьева, ты буквально переносишься в период, когда он творил, и слышишь, с какой скоростью, в какой манере разговаривали люди, даже чувствуешь запахи, которые их тогда окружали. То есть произведения искусства как бы улавливают точные вещи, способные передать жизнь.

— Увы, в нескольких словах я этого не объясню. Тут надо изучать. Одно из того, что меня восхищает в этом художественном направлении, — это когда образ становится настолько ярким, что делается почти материальным. Чтобы передать это на уровне ощущений, добавить выразительности, художники для создания картин иногда использовали металл или стекло. Но это только малая часть того, что меня завораживает.

— Потому что мне кажется, что партизанить — это круто. Иногда то, что я вижу на некоторых наших телеканалах, могу объяснить лишь крайне небольшой любовью авторов к зрителю. А ведь люди, которые сидят перед телеэкранами, тоже достойны увидеть что-то хорошее, их тоже нужно любить. И если у меня есть возможность сделать это хорошее, если мне доверяют, и я могу выйти на конкретный разговор со зрителем, то я соглашаюсь на проект. В этом плане у меня нет никаких предубеждений. Для меня мнение человека, который сутками сидит в одиночестве в холодной будке и охраняет стройку, не менее важно, чем кинокритика. И если мы с таким зрителем встретимся, и он скажет, что для него увидеть мою работу на экране было праздником, — это ценно.

Кадр из фильма «День слепого Валентина» / 2022 год

— А мне — что так и должно быть. Кроме того, я не считаю, что для меня было бы полезным сниматься в одном амплуа. Я вообще боюсь этого больше всего на свете.

—Потому что это ограничивает тебя и, возможно, скрывает нечто, что является следующей ступенью роста. Амплуа — страшная вещь. Я лично несколько раз сталкивался с этим. Появляется заметная роль, и за ней следует целая серия предложений, которые тебя никак не развивают, а являются повторами того, где ты уже все сказал, и добавить нечего.

— Мне кажется, прежде всего к себе надо относиться на «вы», как учили нас в институте. Как к произведению искусства же, думаю, следует относиться к окружающей действительности. Когда она является для тебя холстом и материалом для создания произведения искусства, когда все вокруг требует от тебя творчества, и если при этом тебе хватает сил не лениться, ты все время провоцируешь себя, к тому же строго относишься к собственному вкусу, тогда-то и возникает настоящее волшебство. Я не могу похвастаться, что у меня это всегда получается, что живу так 24 часа в сутки. Но, когда удается, это здорово!

Юрий Чурсин в «Этерне»

- Это справедливая претензия в её корневом образовании: у нас нет никакой актёрской киношколы. Я знаю пару школ — и то они, по-моему, существуют чуть не как дополнительные курсы, — где преподают работу с камерой. И это дисциплины повышения квалификации, отдельно этому не учат.

Это большое упущение, с которым никто почему-то не хочет работать. И понятно, почему: любая педагогическая деятельность — это времязатратно, на это нужны ресурсы. А сейчас бюджетами [школы] не очень поддерживаются, учителя получают копейки, нет никаких преобразований.

В МХТ при Олеге Павловиче Табакове была такая система мышления: как только появлялся хоть какой-то значимый игрок на сцене — на киноэкранах или где-то ещё, — он [Табаков] привлекал его к театральной деятельности. Во многом такой подход продолжается и сейчас, но в остальных театрах к этому не очень склонны.

Очень много есть архаичных мнений, что театр — это какая-то закрытая секта, клуб или семья там. Это приводит к закрытой жизни артистов, к тому, что они замыкаются в своём мире, не видят ничего кроме театра и, соответственно, ничего не могут играть, потому что их никто не обучает.

- Нет, мне кажется, это отдельная вообще история. На это требуется огромное количество времени, к тому же нужно быть уверенным, что ты не плодишь бездарей. А это самое сложное. Это огромная ответственность, и нужно знать технологию, и это другая профессия.

Я могу делиться какими-то своими соображениями с коллегами и с удовольствием с ними делюсь, а так чтобы брать ответственность за обучение — нет, пока нет.

- Какие-то вещи я смотрю, да, слежу, что происходит у коллег, друзей, знакомых. Пытаюсь анализировать, что получилось или не получилось. Из последнего посмотрел «Карамору», остановился на третьей серии, перед этим посмотрел с Аксёновой и Палем про порно что-то там. «Глубже», точно.

- С большей или меньшей удачей, потому что театральная работа занимает очень много времени. За тем, что происходит в совсем альтернативном кино, к сожалению, не успеваю следить. Но какие-то вещи, которые кажутся вехами и не подразумевают повтора, стараюсь отслеживать. В какие-то концепции франшиз я не очень верю: в «Матрицу», например, или в Marvel — эта тема, как мне кажется, исчерпала себя.

Что касается кинообразования, то больше хочется всё-таки углубляться в историю кино, чем следить за тем, что сейчас происходит. Во многом потому что со временем почему-то началось обеднение картинки; минимализм в кино, его забытовление стали немного тяготить. Хочется вырваться из этого состояния и обратиться больше к эстетике, чем к этике.

Вот смотрите: была такая картина «Прометей» Ридли Скотта. И в ней выходит человек с огнемётом, а тварь всё равно забирается ему в рот, чтобы там потом прородиться. То есть прошло уже огромное количество времени, вся эта шняга уже стала классикой, все уже об этом знают, столько карикатуры сделано на эту тему, мемы уже появились, всё это уже смешно.

Но нет, люди вкладывают большие силы в кино — масштабное, сложносочинённое — и всё равно используют способы работы, которые уже не интересны. На этом погибла франшиза «Терминатор», на этом погорел последний фильм об агенте 007, чудовищный. Из-за этого я не понимаю, стоит ли смотреть «Матрицу» последнюю, нет ли во всём этом той же самой истории, рассказанной заново.

По-моему, нужно или делать что-то лучше, или не делать ничего. Я с большим удовольствием посмотрел «Игру престолов» — уже на затишье, когда схлынула вся волна внимания и всё это всем наскучило. И с удовольствием обнаружил, как кино развивается вперёд, то есть не имеет никаких повторов и заканчивается ровно на том месте, где оно должно было закончиться.

Последний сезон — это вроде бы такой очень длинный финал, но если смотреть в целом на весь этот эпос, то становится понятно, что этот финал занимает ровно столько, сколько он занимал бы в полнометражном фильме.

Я понимаю, что [авторы «Игры престолов»] профессионально относятся к делу, без жадности; в этом нет никакой спекуляции, они двигаются вперёд от начала и до конца. И это вызывает уважение. А как только начинаются старые трюки, всё это становится неинтересно. И сейчас, запуская такую большую историю — а я надеюсь, что всё запустится и начнётся, — как «Этерна», нужно учиться у наших коллег и понимать, что какие-то ошибки уже были сделаны, чтобы эти ошибки уже не совершать.

- Практически нет. Не знаю, зачем это нужно, и есть вещи, которые ты и без пересмотров знаешь. Всё в истории уже было.

- Всё равно это всегда разные образы, а непосредственно в «Этерне» есть ещё спор о том, насколько мой персонаж плох или хорош. Это меня очень заинтересовало — каким образом можно манипулировать общественным мнением, довести [людей] до состояния собственного стыда, держать всё время неоднозначность.

И эти «качели» я люблю во всех своих персонажах, которые считались отрицательными. Потому что у всех них есть своя правда, которая порой перебивает правду, поддерживаемую псевдоположительными персонажами. Поэтому нет, не утомило, я готов побуждать зрителей пересмотреть жизненные позиции ещё много раз.

С моим профилем? Смеётесь? Это невозможно — как невозможно, допустим, мне сыграть русского богатыря.

У меня есть, конечно, несколько персонажей очень хороших. И недавно мы сняли картину — не буду её называть, новости о ней скоро появятся, — где я совершенно положительный персонаж, прям такой... До слипшихся губ от сладости и хорошести. Но всё равно вся интрига строится на том, плохой ли этот персонаж или хороший. Никуда от этого не деться.

Юрий Чурсин в «Побеге»

- С удовольствием, я люблю всю эту историю. В этом много фантазии и свободы. Если посмотреть ретроспективу человеческих интересов, то в те или иные времена становились популярными мифы. Взять, например, конец XIX века и начало XX века, перед этим — классицизм, когда все обернулись к греческим богам и формам. Такие витки истории отображают сложность отношений людей с окружающей действительностью, попытку уйти в сказочные миры.

Поэтому в какой-то момент стала популярна Marvel, о которой все забыли, как и об этом Человеке-пауке, который уже сто лет в обед никому не был нужен и вдруг он снова всплыл. Как и Бэтмен. То есть сейчас люди снова обращаются к мифологии, к сказочности, отходят от научности. Но за этим всегда следует обратный процесс. Как при Наполеоне, когда все стали увлекаться археологией и историей, самыми модными людьми, суперзвёздами, были те, кто читает лекции. Так и теперь в какой-то момент, я думаю, всё обернётся к научному прогрессу.

- Это объёмная работа, достаточно скрупулёзная: первый том, состоящий из четырёх книг, мы начали записывать в августе прошлого года, а закончили только сейчас, и ещё идут последние поправки.

Первое время — и у зрителя, и у слушателя тоже, полагаю, будет такая проблема — было сложно справиться с именами и названиями континентов и стран. И мне было вдвойне сложнее, потому что нужно было всё это произнести, а некоторые звукосочетания там совершенно не подразумевали их произнесения.

Была ещё такая сложность: невозможно было дублировать, делать то же, что делается в сцене. Из-за этого в итоге появился ещё один образ Рокэ Алвы, который в аудиокниге несколько отличается от того персонажа, которого можно увидеть в фильме.

- Нет, ни разу, у меня пока есть только несколько аудиокниг. Хотя я люблю озвучание, это процесс очень творческий; даже озвучание своих собственных ролей — это отдельная работа.

- Отношений пока никаких нет. Пару раз дети меня заставали за игрой в The Last of Us, но, по-моему, я не дошёл до её финала.

- Времени не хватает, да, и здесь есть немного, конечно, такой эффект, как будто ты с соской во рту сидишь. Этот процесс показался мне замкнутым, не очень творческим. Он захватывающий, азарт есть, но времени поедает очень много.

Хотя понятно, что игры сделали огромные шаги вперёд и в эстетическом, и в философском, и в концептуальном плане. Кинематографу это долго ещё не поймать и не догнать. То есть та свобода мышления и выбора, концептуальное представление о том, что есть добро, а что — зло, в играх ушли очень вперёд.

- Всегда есть такой неисчерпаемый источник, как Шекспир. К нему хочется прикоснуться в любом его проявлении, всегда его хочется играть, потому что за ним бездна.

В любом случае я верю, что актёра учат его роли, они его развивают. И потому хочется иметь неисчерпаемую возможность в выборе ролей, чтобы тебя ничего не ограничивало. Иметь возможность играть всё.

Беседовал Александр Омолоев

Юрий Чурсин: Это же больше повод для признания в любви, игрушка такая милая. Мне всегда нравилось, как это происходило в моем детстве, и нравится, как это происходит сегодня у детей - какой-то праздник амуров с бесконечными сердечками. Во взрослой же жизни о любви не кричат, чтобы избежать пошлости.

Юрий Чурсин: Мне и сейчас кажется, что комедия не совсем мой жанр. Но, во-первых, история, которую я прочел в сценарии не была нарочито комедийной. А во-вторых, этот жанр разделился на комедию реприз и комедию ситуативную. Вот в последней я чувствую себя спокойнее.

Юрий Чурсин: В том, что люди часто ищут себе в пару того, кто, как им кажется, больше подходит. А счастливыми становятся полные противоположности. И то, что героиню нашего отрывка возмущало в молодых людях, как в моем персонаже - грубом, умном, прямолинейном, не сомневающемся в себе и в своих решениях, - то и является интригующим, затягивающим и ведет в итоге к семейному счастью. Так что надо просто доверять судьбе.

Юрий Чурсин: Это его выбор. На самом деле этот вопрос мучал меня в детстве: почему такой очаровательный и умный человек, как Гоша из фильма "Москва слезам не верит" - слесарь. Вот приблизительно поэтому и мой Иван - бармен. Роль, кстати, хотя и небольшая, но там было что поиграть. Даже без драки, причем серьезной, не обошлось. К тому же я получил урок барменского мастерства, так что теперь могу фехтовать бутылками.

Юрий Чурсин: Едва ли не любой физик, математик, занимающийся точными науками, приходит к провидению, божественному замыслу, и к тому, что все не случайно. Как в какой-то книжке было написано: самое забавное это то, что человек должен научиться делать выбор и принимать решения и при этом всегда помнить, что на самом деле, может быть, выбора никакого и нет. Это для меня интересно, потому что дает свободу взгляда на окружающую реальность.

Юрий Чурсин: Там огромное количество разных тем открывается. Например, канселлинг, культура отмены, которая сейчас накрыла мир - человека, оказывается, так легко взять и отменить, как Джоан Роулинг, которую за высказанную фразу в личном посте, "стерли" отовсюду.

Юрий Чурсин: И это оказалось так просто, даже как-то обыденно. Но разбираясь с историей отмены, которую мы разыгрывали в "Петушке", стало понятно, что в общем-то все это уже было. По сути, какая разница, тебя удаляют из соцсетей или изгоняют из города, как в Древних Афинах или в средневековой Европе. В советское время существовал 101-й километр. Та же самая история - "тебя нет" и ты обречен. Так что было забавно - это двойственное ощущение, что мир вроде меняется, а на деле все правила игры остаются теми же, меняется только "обложка".

Юрий Чурсин: Такой вопрос: как отличить подмену от истинного? Где высокое, а где низкое, где тонкое, а где плотное. Например, оказываешься на каком-нибудь концерте классической музыки, и ощущаешь, когда канал каких-то высших проявлений открыт, а когда он закрыт. Собственно, никакого секрета в этом нет, все дело в таланте человека, является ли он проводником чистого искусства. Но вокруг столько талантливых людей и столько подмен, которые общеприняты как "настоящее искусство", что необходим личный внутренний голос, что ли, чтобы понять, где твои собственные чувства тебя не обманывают.

Юрий Чурсин: Для меня искусство - то, что вызывает у зрителя поток, мысленный, эмоциональный, становится камертоном твоего существования. Не понимаю, почему скульптура, которая временно появилась в Москве, вызвала такую волну негатива: это арт-объект, работающий на эмоцию. Уже давным-давно признаны произведениями искусства картины Джексона Поллока, созданные красками, стекающими на расстеленный на полу холст. В случае со скульптурой Урса Фишера речь идет о спонтанности формы, ее фиксации. Это, кстати, как фотография. Мы сейчас являемся свидетелями двух историй - обесценивания информации и потери Времени. И мне кажется, Время мы теряем из-за фотографии.

Юрий Чурсин: Она не сохраняет, а цементирует, делает его мертвым. Живая материя времени меняется постоянно, она течет, а фотография, как крышка гроба эту живую секунду прихлопывает. Инстаграм, фотоальбомы в интернете, которые разрослись, и стали коммуникацией, я ощущаю как мертвую энергию. Все то, что было - это лишь часть потока жизни, и нам не стоит на нем так зависать. Для меня очень важно осознание "здесь и сейчас".

Юрий Чурсин: То, что мы пришли к такому рубежу, когда информация сама себя отменяет. По поводу одного и того же факта можем получить два равнозначных и абсолютно противоположных информационных потока. В результате информация перестала быть ценным ресурсом. И в этом информационном обесценивании мне как раз очень интересно, что же тогда является истинным проводником, а что нет.

Юрий Чурсин: Я думаю, это разговор скорее о том, как человек относится к окружающей действительности. Я видел людей, которые чрезвычайно тонко подходят к этому вопросу, и они очаровательны, они счастливы, и живут полной жизнью. И даже самому придирчивому человеку со стороны не придет в голову сказать: "Твоя внешность красива, но это все искусственное". Если это гармонично, если это подталкивает человек к счастливой жизни, то, мне кажется, в этом нет ничего плохого. Разве лучше было, если бы недовольный своей внешностью человек, не "поработав" над ней, был бы подобен каракатицы, которая распространяет вокруг себя черные клубы неудовлетворенности. И потом, люди платят за это стремление к своему представлению о красоте реальными физическими страданиями. К ним же не фея прилетает и все меняет в мгновение - не всякий решится пройти путь восстановления. Кстати, у Бобби Браун появилась мысль, что теперь носы переделывать не модно, нужно гордиться тем, что дала природа.

Юрий Чурсин: Пьеса не привычна нашему ритму, и возникает много вопросов. Но тем интереснее процесс постижения. Для меня очень актуален вопрос красоты, а это одна из тем пьесы Ростана. "Сирано де Бержерак" - как раз материализация моих размышлений про то, что является произведением искусства, а что нет. И Сирано изначально задан автором как непримиримый отстаиватель тонкого искусства.

А замшелость… Не знаю, для меня "Сирано" - это такая глыба языка! Мне наше странное время напоминает гравюры Пиранези, в которых запечатлены руины античной архитектуры. Есть ощущение, что на засыпанных культурным слоем полях торчат монументальные колонны, а мы - такие крохотные копошащиеся существа пытаемся над этими обломками надстроить свою культуру. Но если сейчас начнется великий потоп, а потом сойдет обратно, от нас же практически ничего не останется. Все исчезнет, если вдруг вырубится электричество. А вот "Большая глина № 4", кстати, будет стоять. И будущие люди откапывая наш культурный слой, ее найдут, они поймут, что это было сделано искусственно: "О, ребята пытались создать произведение искусства!"

Юрий Чурсин: Мне кажется, все дело в том, что прежде знание было концентрированно. Существует же закон: чем больше людей обладает информацией, тем знания поверхностнее. Почему все основные знания, мастерство передавались от отца к сыну, или в закрытых школах. Вот сейчас, работая над "Сирано де Бержераком", я столкнулся с историей фехтования и оказалось, что и фехтовальные школы были элитарными. Никто не продавал своего мастерства. Это как в популярной легенде о том, что Брюса Ли убили именно потому, что он раскрыл секрет своего боевого искусства и в итоге оно стало достоянием кинематографа. Так произошла подмена истинного знания. Приблизительно то же самое, как если бы сказали, что теперь все доктора, и лечить может кто угодно, - что бы из этого вышло? Так что для меня "Сирано де Бержерак" очень актуален с разных сторон. Мы и пытаемся сделать так, чтобы это поняли современные зрители.

— Технология работы актера никак не меняется. Когда фильм состоит из новелл, это, скорее, делает более трудной работу режиссера, продюсеров, того, кто занимается монтажом ленты. Артисты же просто выполняют свою задачу, которая от объема не зависит. Тонкость разве что в том, что у тебя есть лишь небольшое количество сцен, а потому распределять развитие образа по ним надо достаточно стремительно, чтобы ничего не упустить, сделать так, чтобы за сжатое время зрителю стало все понятно про персонажа. Но при этом и не раскрыть важные моменты раньше срока, чтобы не было скучно.

Поскольку с Сашей Баршаком мы знакомы уже тысячу лет, практически с детства, у нас уже есть доверие друг к другу, понимание того, что мы делаем. Благодаря этому нам было проще вступить в творческий диалог. У меня не было необходимости пристраиваться к режиссеру, пытаться понять его язык. Сразу было ясно, какую историю мы хотим создать. Снимали интересно и весело.

— Мне кажется, что и то и другое — задачи одинаково сложные и притом по-своему легкие. На длинной дистанции у тебя есть разгон, возможность подготовить зрителя к определенному проявлению своего персонажа. Там ты можешь задавать на первый взгляд проходные сцены в истории героя, естественно, в зависимости от того, насколько это позволяет сценарий. Когда есть размах, нет необходимости играть так концентрированно, чтобы делать из каждой сцены событие. Но фактически законы одни, независимо от того, какой объем экранного времени ты занимаешь. Все равно существует конструкция, которую необходимо соблюсти. И, не выпадая из нее, я получаю возможность рассказать зрителю ту историю, которая, возможно, будет ему интересна.

— «Краш» — фильм экспериментальный. Он был снят одним кадром на час сорок, без монтажных склеек. Что касается работы с режиссерами, то у меня создалось впечатление, что Олег и Владимир — художники в большом смысле этого слова, какими я их запомнил при нашем первом знакомстве, такими они остались и сейчас. Я не могу для себя провести разделение между тем, что тут они сценаристы, а тут режиссеры. Для меня они именно художественное явление, прямо арт-художники, художественные художники. С правом чего-то не знать, с правом на ошибку, с правом делать гениальные вещи, при этом относиться к каким-то вещам серьезно и смеяться над некими другими.

И мне показалось, что для них этот фильм — искренний творческий порыв. Это и «Одиссея», и «Улисс», растворенные в пространстве, которое нас сейчас окружает, — очень современная, острая картина. Вообще все, кто причастен к ленте, получили огромное удовольствие, работая над ней. Хотелось сниматься не ради того, чтобы вышел фильм, или чего-то в этом роде, а чтобы поучаствовать в этом скорее перформансе, чем в классической художественной кинокартине.

— Мне нравится в «Этерне» то, что мы все делаем сами. Я имею в виду, что за основу взяли произведение русского автора, а не перекупили франшизу и не решили экранизировать то, что уже было снято. Тут создатели буквально очаровались чрезвычайно прописанной, выверенной в каждой точке, в каждом уголке вселенной.

К тому же произведение дает возможность людям, которые мечтают ненадолго погрузиться в фантастический мир, где по-прежнему весомы слова — честь, достоинство, самопожертвование, любовь — все эти пафосные, на котурнах стоящие слова превратить в реальность.

Это яркие ощущения: когда ты садишься на коня, на тебе ботфорты, шпага, перья на шляпе, тебя окружают воины в кирасах, которые могут сейчас же сорваться в галоп и начать бог знает что, всякое безобразие. А если ты можешь не только представить это, но и воплотить в жизнь, естественно, понимаешь, что готов заниматься этим сколько угодно — все оно у тебя в руках, и ты готов играть и радоваться жизни.

Поэтому могу сказать, что на проекте все, с кем я встречался, были чрезвычайно влюблены в эту работу, у всех глаза горели, все копали вглубь и отыскивали какую-то истину. Это то, что происходило на съемках.

— Для меня было удивлением, когда я еще во время финальных съемочных дней вдруг стал замечать, что сыгранное нами является уже не столь нашей выдумкой, сколь без пяти минут реальностью. То есть уже случились схожие события, и они имели резонанс, и все их обсудили, и это стало нормой. И теперь в этой истории есть актуальность.

— На меня никак не влияет. Мне кажется, моя публичность ограничивается экраном и сценой. Дальше она неинтересна ни мне, ни, как я считаю, никому другому. Если мне не задали вопрос, то я с радостью оставлю то, что я там себе думаю по тому или иному поводу, при себе. Мне неинтересно транслировать свои идеи и навязывать мысли другим. Я в эту игру не люблю, да и, давайте признаемся, не очень умею играть.

К тому же, что касается публичных высказываний, если взять наш цех артистов, то у меня есть ощущение, что это слишком мелко и сиюминутно по сравнению с творческим актом, которым мы можем что-то заявлять. Это можно сравнить с тем, как если бы человек с обоюдоострым мечом за поясом стал бы сражаться обычной палкой.

Публичное высказывание способно изменить жизнь в настоящем, но вот произведение искусства может изменять ее веками. Я где-то слышал историю о том, как французский генерал Шарль де Голль недолюбливал музыканта Джо Дассена. Говорил, что перестал быть президентом из-за песни Siffler sur la colline («Свистеть на холме»), потому что все французы пели ее, когда шли на баррикады в 1960-х. Играть же во все остальные игры, конечно, можно, если у тебя есть к этому талант и ты кайфуешь от того, что публично высказываешься. Но, опять же, во-первых, по-моему, это расслабляет ваш цех журналистов. Во-вторых, многие их моих коллег, а прежде всего я сам, лучше всего произносим текст, который кем-то написан. Пожалуй, на такой позиции я и останусь.

Замечу, что когда идет интервью и меня спрашивают о чем-то, я высказываю только, скорее, свои личные ощущения, ни в коем случае не претендуя на истину, что мир устроен именно так. Просто я так чувствую. Это мое личное мнение, может быть, не имеющее ничего общего с объективной реальностью.

— Высказываться было страшно во все времена. Но всегда есть люди, кому говорить не страшно, потому что они отвечают за свои слова. Раньше вообще из-за необдуманно сказанного слова стрелялись. Были и такие времена. Может, сейчас это и расхолаживает, что за ложь и оскорбление теперь себе не пускают пулю в лоб. Страшно должно быть перед совестью.

— Может быть, если вы имеете в виду забытовление нашего кинематографа, попытку показать все так, как оно происходит в жизни, что по сути является большим обманом. Думаю, это тупиковый путь, который ни к чему нас не приведет. То есть мы вообще не очень сильны в такой подробности. У нас в искусстве лучше происходит рождение образа, обращение к душевным качествам человека. У нас словно немного иное ощущение времени, пространства и прочего.

Но мы все никак не успокоимся, нас поражают вещи, которые чрезвычайно подробно изображаются на экране, что в мире делается уже давно. Опять же, техника дает такую возможность: камеры стали чувствительнее, экраны стали ярче. Вот и восхищаемся тем, что четкость как в реальности. Но зачем мне знать, как это там? Я же смотрю на картинку на экране. Мне совершенно не нужно видеть, что она лучше, отчетливее, чем в жизни. Мой взгляд туманен. Мое сознание обращает внимание на точечно сфокусированные предметы, не замечая всего.

Зачем тогда с такой детализацией все это передавать? Зачем мы так стремимся к доскональному воспроизведению жизни? В этом, по-моему, есть какая-то гордыня и затмевание работы души. Поэтому, мне кажется, очень важна образность, элемент сказки…

Кадр из фильма «Хиромант» / 2005 год

— Мне понравилось, что в той истории, которую разыгрывали мы, сразу невозможно было представить, что два таких разных человека смогут найти точки пересечения. Они настолько противоположны, что в нашем заштампованном сознании и стереотипах буквально несовместимы.

Но, возможно, именно отличия и помогают дополнить другого человека так, словно они являются недостающими частями единого существа, которое своим чувством вместе создают мужчина и женщина. Я лично увидел в этом такую историю, и мне было интересно ее разыграть.

Но ведь так же всегда и происходит. Не знаю, насколько это можно назвать сказкой. Для меня это скорее иллюстрация одной из жизненных сторон. Потому что есть люди, у которых вообще ничего не происходит, они живут и проживают свои жизни и ничего не понимают, и так и уходят. Есть те, у которых встречи и открытия происходят каждый год. Есть люди, у которых это случается очень поздно — то самое раскрытие души, эта перемена, влюбленность и встреча на всю жизнь. Или это чувство посещает их в ранней юности и больше не происходит никогда.

А есть и те, кто отказывается от него. Есть люди, у которых что-то происходит, но они не замечают и проходят мимо только из-за того, что в их голове включается программа, которая начинает шептать, как правильно или неправильно, и они, следуя законам, которые им рассказали, выбрасывают свою жизнь в мусорный бак. У всех все бывает по-разному...

— Как человек для себя решает сам.

— Я для себя решил, что, конечно, существует огромное внешнее воздействие, которое проявляется и в реальности. Для меня это мощная энергия, которую можно увидеть в знаках, во встречах, в словах, в событиях, которые происходят в свое время, или в тех, которые не происходят. Я вижу в этом всем космическую машинерию. Мне кажется, что существует некий закон, который время от времени срабатывает.

— Нет, не все предрешено. Но все движется по определенным законам. Для меня это как механические часы. Их можно завести, и они пойдут, но можно и не заводить. То есть вы совершаете какой-то поступок, и дальше механизм запускается, начинается поток причинно-следственной связи. Она влечет за собой определенную обширную череду событий, среди которых вы обращаете внимание на конкретное событие, в зависимости от того, как воспитаны, что думаете, чем интересуетесь, на то, с чем резонирует ваша душа, и движетесь в этом направлении. Совершаете следующий поступок — открываются следующие двери. Я думаю так. В этом вижу одну из ступеней освобождения сознания — в том, чтобы успеть оценить, какой у тебя есть выбор.

Потому что сознание человека зашорено так, чтобы ему было удобно, чтобы человек мог чувствовать себя в комфорте, не подвергать жизнь изменениям и, следовательно, стрессу. Из-за этого он не видит выбора. И я думаю, что освобождение сознания заключается в том, чтобы увидеть весь спектр возможностей, который перед тобой существуют, и быть свободным в своем решении. При этом еще и всегда иметь в виду, что твой выбор может быть ошибочным. Но и это тоже необходимо.

— Мне кажется, все равно все к какому-то центру сплетено. А может быть, и нет, кстати... (улыбается).

Актер Юрий Чурсин родился 11 марта 1980 года в Приозерске, Казахская СССР, в семье военного. Еще в детстве переехал в Москву. Окончил актерский факультет Высшего театрального училища имени Щукина, мастерскую Юрия Шлыкова. После выпуска служил в Театре имени Вахтангова до 2005 года, затем перешел в труппу МХТ имени Чехова, где прослужил до 2014 года. Сейчас играет на сцене этого театра, а также в Театре Табакова и в спектакле Юрия Муравицкого «Эмигранты». Его предыдущие театральные работы в спектаклях «Лес», «Примадонны» и других получили ряд наград. В кино дебютировал с ролью в мини-сериале «Неудача Пуаро», привлек внимание зрителя сериалом «Хиромант», за роль в фильме Кирилла Серебренникова «Изображая жертву» был номинирован на «Нику» и «Жоржа», продолжает активно сниматься в самых разных проектах.

- Ну, конечно, все роли любимые. Есть вещи, которые, конечно, остаются с тобой. Это был большой период в жизни. Оригинальную историю всегда интересно посмотреть - как дальше развиваются события. Когда успеваю, смотрю. Сейчас не очень много времени.

- Роль, мне кажется, удалась во многом и место свое заняла. Но когда что-то уходит, всегда что-то придет.

- Многое из того, что было последним, не видел. Все так интересно. Вот сейчас прошла премьера фильма «Краш» - однокадровый фильм, час сорок без монтажных склеек, сняли братья Пресняковы. Интересно посмотреть, что из этого вышло.

- Не с первых кадров, иногда приходится привыкать, а когда втягиваешься - ну да, нравится. Попадаются картины, в которых я снимался много лет назад, и даже пару раз были моменты, что было спокойно за свою работу. Например, «Из пламя и света» - про Лермонтова.

- «Изображая жертву» иногда попадается сам по себе, но нет, не смотрю. Я не очень фанат Юрия Чурсина, у меня есть артисты полюбимее - Том Харди, Хоакин Феникс, все, что делает Дэниэл Дэй-Льюис, - это просто какие-то шедевры. Смотришь на то, как у людей получается, и каким-то вещам учишься. Я фильмы смотрю, чтобы чему-то поучиться.

- Нет. Считаю своей отправной точкой в кино сериалы «Неудача Пуаро» Сергея Урсуляка» и «Трое против всех» Рауфа Кубаева. Первый для меня стал обучением работе с профессионалами - Райкиным, Маковецким, Лазаревым, Степанченко, Немоляевой. А вторая картина была полигоном. Смотреть ее по актерски сложно. Кубаев дал возможность учиться, это было место, где можно было ошибаться, что-то находить, искать свой ракурс, свою органику. Потому что в театральных институтах этому не учат. Отсутствует киношкола. Такой пробел. Если бы не Кубаев, у меня бы была большая профессиональная дыра. Снимаешь дубль, понимаешь, что это плохо, когда видишь, что он пошел в эфир, понимаешь всю ответственность. Что это не просто баловство, а профессия. Из-за которой тебе реально могут в «дыню» дать в метро - за то, что ты плохо сыграл. С этих картин все началось, потом уже на этих двух столпах стало выстраиваться все остальное.

Юрий Чурсин в Воронеже

Фото: Ярослав ИВАНОВ

- Очень. Потому что я очень люблю женщин. Как существ. Эта великая богиня Лакшми, женская праматерь - я ей восхищен. Так круто, что Господь создал часть этого мира. Мне очень нравятся эти энергии. Я убежден, что в человеке есть амбивалентность, то есть в сознании и ощущении есть женские и мужские энергии, я люблю в себе женскую энергию и ей играю.

- Девочкам очень повезло. Зайдите в любой супермаркет, на любой рынок - от самых трущоб до Дубайских супермаркетов. Чего больше? Женского! Все эти помады, туши - можно просто сойти с ума. Кроме того, девочки имеют право заигрывать с мужскими образами, они в этом обаятельны, в отличие от мальчиков. У мальчиков, которые кайалом пользуются, все равно это немножко брутально выходит. Ты думаешь, что это пустынный кочевник, который защищает свои глаза от солнца. А девочки, одевающиеся в мужские костюмы как Коко Шанель, - да супер секси просто. Так вам повезло. Мне кажется, что все, кто родились парнями, на отдыхе находятся. Это души, уехавшие в отпуск. Типа: в этом воплощении мы отдыхаем.

- Конечно. Я же играю. Мне просто очень нравится играть. Хлебом не корми, дай поиграть. Хоть собаку, хоть бутылку, мне все равно. А уж девочку тем более. Особенно когда сознание отпускает и включается образ. Это вообще большая подсадка в актерской практике, когда образ начинает тебя вести, начинает уже самостоятельно существовать, появляются свои реакции, бывают очень забавные.

- Я с первого дня после выпуска из института пять лет играл в Вахтанговском театре вводы. За это время у меня было всего две премьеры. Не припомню, чтобы меня особо с кем-то сравнивали.

- Я играю только на сцене. Для меня самый ценный комплимент, когда люди, с которыми я знакомлюсь, говорят, что я совсем не похож на артиста. Значит, я на правильном пути. Значит, я не играю в жизни. Мне лень, да и не любитель я этого. В жизни столько интересной информации для поглощения, а не для выдачи. Мне нравится в жизни быть губкой и приемником, все впитывать. Когда ты на сцене, ты – источник, ты канал, через который проходит, ты - транслятор. А в жизни я люблю наоборот.

- Научился многому, пока дома сидел, – освоил монтажные программы, писал сценарии. Все это осталось в том коронавирусном году. Приобрел навыки. Счастливо провел время.

- По гастролям я вообще не скучал. Только по сцене. Я не скучаю по театральной жизни, по всей этой театральной суматохе. Если бы было такое безвоздушное пространство, где можно было бы просто играть, не репетировать и никуда не приходить. Как в портал входишь, и раз – на сцене. Я люблю просто находиться на сцене. Конечно, есть выступления на публику, а есть репетиции, труд, и он необходим. Вообще есть два сорта артистов, одни любят репетировать, другие - играть. Я отношусь ко второму типу.

- Меня поддерживала семья. А по поводу материальной части у меня сложилось мнение, что деньги – это по карме. Это дается свыше – надо в прошлой жизни хорошо себя вести, зарабатывать кармические плюсы, чтобы ты появился на свет, не думая о деньгах. Огромное количество примеров, когда людям деньги просто сыплются с неба, они идут и подбирают буквально с земли, потому что они под ногами. Потому что у них такая карма. В общем, мне есть чем заняться в этой жизни.

- В совсем уж глупые приметы нет. А астрология – тонкая наука о вибрациях и очень материальная. Там от мистики ничего нет - если ей заниматься, а не гороскопы в конце журналов читать, я отношусь к этому как к науке. В остальном я вижу причинно-следственные связи. И понимаю, что за чем идет. Не надо говорить, что у тебя все получилось, когда ты еще не сделал. Тогда уходит энергия. Я материалист как те физики и математики, которые приходят к Богу в тот момент, когда пытаясь разобраться в материи, доходят до какого-то предела, за которым есть что-то нами не осознаваемое.

- Часто. Как и со многими актерами, у которых известные фамилии. Как Евгений Миронов, например. Но то, что я стал популярен, благодаря своей именитой бабушке, - нет. Я давно в профессии.

- Нет такой цели. Я всему рад. Зачем себя ограничивать? Случился 200-й фильм и что? Все кончилось?

- Ну какие сейчас магазины – в 21-м веке живем, все онлайн. Нет, я практически этим не занимаюсь.

- Ну как-то покупаю. Что-то уже куплено.

- Обрести себя самого в лучшем состоянии. В этом году особенно.

«От жизненной необходимости выходить на сцену я всегда открещивался, говорил, что тренинг, который дает театр, можно восполнить другими практиками. Но оказалось, что это не так».

- Потому что это прекрасная роль в спектакле моего любимого режиссера Евгения Писарева, потому что мой любимый хореограф Альберт Альбертс там работал – он постоянно учит меня чему-то новому.

- Вы знаете, моя театральная история начиналась с вводов. Я выпустился из Щукинского училища, пришел в Вахтанговский театр и сделал все вводы, которые только можно было сделать. Для меня это никогда не было сложным, я всегда отыскивал что-то такое, что мог сделать по-другому, не нарушая рисунка роли.

- С «Леса» все и началось. Был звонок из театра, из репертуарной части. Меня спросили, не смогу ли я вечером сыграть. И я подумал: «Почему бы и нет?» Спектакль я сыграл, и стало понятно, что присутствие на сцене мне необходимо как тренировка и как способ проверить свежесть ощущений.

- Иногда видно. Вот сейчас мы играем спектакль «Эмигранты» с Игорем Скляром, и там зал специально чуть-чуть подсвечивается, чтобы у нас был контакт со зрителями. Опасная вещь, когда ты начинаешь видеть то, что обычно скрывает пресловутая «четвертая стена». Кто-то скучает, кто-то спит друг на друге, на галерке целуются. Зал живет своей жизнью.

Что чувствует актер: сначала волнение, а потом возникает тот удивительный момент, когда вдруг реплика партнера или твоя, пущенная партнеру, становится как бы репликой всех, кто присутствует в зале. Вот особенно в чеховских спектаклях это чувствуется, когда вопрос «Кто я, зачем я?» заставляет зрительный зал замереть. И вот эти секунды – самые ценные.

В «Эмигрантах» очень много разговоров о свободе, о том, что это такое и насколько человек свободен. И в какой-то момент я спрашиваю Игоря: «А ты бы смог донести на меня?» И вдруг весь зрительный зал понимает, что сейчас происходит между нами двумя, вернее, между нашими героями.

Я вспомнил про донос, потому что у меня совсем недавно случился разговор с подростком. Выпускников собрали в классе и сказали, что на экзамене можно получить повышенный балл, если указать тех, кто списывает. То есть троечник может вытянуть себе оценку на четверку за счет доноса. Представляете, какой выбор стоит перед подростком? Когда спектакль затрагивает такую щемящую и острую тему, ты соединяешься со зрительным залом, и ради этого действительно стоит выходить на сцену.

- Это правда. Леониду Семеновичу было интересно поработать со мной, и мы стали искать точки соприкосновения. Мне давно хотелось сыграть в пьесе на двоих мужчин, чтобы не было таких облегчающих обстоятельств, как любовь, романтика, а только разговор на какую-то серьезную тему. Леонид Семенович предложил «Эмигрантов» Славомира Мрожека и совершенно восхитил меня тем, что решился освоить такой сложный материал на фоне антрепризы.

- Пьеса написана в условиях жирного, густого быта, а у нас этот быт вынут, остался только текст. С одной стороны, мы обречены тащить его на собственных плечах, а с другой – в какой-то момент становится неважно, есть ли на сцене стол, который упомянут в ремарке, потому что мы с Игорем Борисовичем Скляром начинаем выяснять очень глубокие, человеческие вещи.

- У меня есть внутренняя фобия амплуа: мне кажется, это обедняет артистов, за-гоняет в рамки, из которых в какой-то момент можно не выйти. Поэтому если есть возможность не смотреть демоном исподлобья, я ее всегда использую.

- Мне, к сожалению, повезло поучаствовать в съемках только в старом добром мосфильмовском павильоне. И пару раз я ездил на Урал, но тоже видел лишь прекрасные декорации. А так, чтобы прямо уральские просторы – нет, не удалось. И в Беларуси были построены декорации приятнейшие. И в Середниково еще снимали пару сцен, я там как-то уже был на съемках сериала «Из пламя и света» Наны Джорджадзе.

Актерская история – это такая вещь, что тебя привозят, ты выходишь и сразу идешь на грим, на костюм. Потом, чтобы не испортить грим, тебя ведут в вагон, и ты место особо и не узнаешь, хотя бываешь там не раз. И только по каким-то маякам понимаешь: «Подождите, я же здесь бывал». Так что без чудес уральских обошлось, к сожалению.

- Я тоже как могу отгоняю их от актерской профессии.

- Элементарно искать ответ на вопрос: зачем ты здесь, зачем ты сюда пришел? Это самый важный ответ, и мне кажется, он не должен быть рассказан родителями, не должен быть вычитан в книжках, не должен быть объяснен тебе другим человеком – ты должен вывести его сам из окружающей действительности, из жизни, из ситуаций, из вопросов, которые у тебя возникают. Вот это главное. А я могу оставить детям лишь воспоминания о себе как о клевом чуваке.

- Нет-нет, необязательно. Весельчак из меня не всегда получается, я очень разный. Своим родителям я за что-то очень благодарен – за их строгость, например, – но есть в моем детстве моменты, которые у меня вызывают вопросы. И я отдаю себе отчет, что с моими детьми будет так же, что на какие-то вещи они будут закатывать глаза и говорить: «Господи, какую-то чушь он говорил, это было просто невыносимо». И поэтому что здесь передавать? Самому бы выгрести.

- Наверное, я счастливый человек: никакой архисложной ситуации в моей жизни не возникало. Были моменты, когда я скорее был испуган или о чем-то волновался и мне важно было развеять эти волнения. В кризисной ситуации эмоции отступают, человек мобилизуется и действует. А все, что этому предшествует, может лишить сил. Но судьба меня, слава богу, любит, я нахожусь рядом с людьми, которые смотрят на жизнь в хорошем смысле несерьезно. Не усугубляют трагедию, если что-то случилось, а наоборот: «Сейчас анекдот тебе расскажу о том, что со мной произошло». И если вдруг какая-то нелегкая накрывает, ориентируешься на них, понимаешь, что тебя поддержат или не обратят внимания на твое нытье, оставят тебя в покое.

- Я очень надеюсь на работу братьев Пресняковых «Храни меня, мой Инстаграм» (они там и авторы сценария, и режиссеры). Экспериментальная работа. Никаких склеек – весь фильм снимают одним кадром. Это одиссея учительницы, которая входит на территорию школы и пытается дойти до своего кабинета. Равшана Куркова играет главную героиню, Макар Запорожский – ее мужа. И множество прекраснейших актеров заняты в этой работе. Я играю воплощение зла — преподавателя информатики. С нетерпением жду, когда этот фильм выйдет. Во-первых, там текст братьев Пресняковых – актуальный, злой, современный, острый и веселый, а кроме того, интересно посмотреть, что вышло из этого эксперимента.

Беседовала Татьяна Филиппова

Юрий Чурсин. Фото: Филип Буткин

— Не видел ни одного человека, находящегося в комфорте, который бы насильно себе все портил и создавал ситуацию искусственного кризиса. Обычно люди все меняют, когда рутина уже перестает быть комфортной. Представьте, ты играешь 6 ролей, 12-14 спектаклей в месяц, фактически одно и то же, и нет никакой гарантии, что через какое-то время эти спектакли не схлопнутся в один в твоей памяти. И также схлопывается твоя жизнь, она сокращается внутренне. Тебе кажется, что не очень много времени прошло, а оглядываешься, — а там десятилетия. Я лично не люблю состояние замшелой стабильности, оно меня притупляет. Я уходил из театра из любопытства - посмотреть, а что там за углом делается. Стадия служения в театре была исчерпана, и стало понятно, что пора менять вектор движения. Когда я еще только вступал в труппу, Олег Павлович Табаков предупредил: «Если решишь уйти, то в конце сезона». И я это условие выполнил. Он, конечно, пожурил меня, не стоит выкидывать такие коленца, надо все взвесить, но в целом понял. Мы чрезвычайно полюбовно расходились с театром, и мысль, что в любой момент воссоединимся, никуда не пропадала. Все эти годы приглашение вернуться оставалось в силе.

— Это было в прошлом марте, утром мне позвонили из театра по поводу «Леса»: не смогу ли я вечером сыграть? Я с радостью согласился. Было такое чудесное на- строение, как на премьере. В тот момент в стране была напряженная политическая ситуация, протесты, все бурлило, поэтому наслоения смыслов, которые Кирилл (режиссер Кирилл Серебренников — ред.) делает в спектакле, еще больше обозначились. Уже было ясно, что я продолжу играть, и тут объявили карантин. Я вернулся в «Лес», потому что хотел играть именно в этом спектакле, я его очень люблю, и это намного важнее, чем получать от роли какие-либо бенефиции. Мне возвращение в «Лес» до сих пор кажется каким-то чудом. Что касается карантина, то я его пережил прекрасно. Освоил на курсах монтажную компьютерную программу, сам монтировал себе пробы - развлекался таким образом. Это круто, когда полно времени и можно много чему научиться. Потом позвонил Женя (режиссер Евгений Писарев - Ред.) и предложил ввестись в спектакль «Кинастон». И уже в августе у меня начались репетиции.

— Он стал смешнее, это уже не просто пионер, который ищет свой путь в жизни, теперь понятно, что этот альфонс ничего не найдет, кроме как паразитировать за счет жены. Буланов - это же человек-ловушка для Гурмыжской. Она-то, на мой взгляд, просто страстная женщина, которая пытается вернуть молодость и счастье. А мой персонаж подбирает к ней ключи, ищет способ, как к ней втереться в доверие. Он ее оплетает, как паук, все больше окутывая паутиной своего влияния. Вообще у Островского желание иметь влияние очень обострено почти во всех пьесах. В «Волках и овцах» подробно. расписана тактика захвата в плен: «Я - олицетворенная кротость и покорность, я предупреждаю все ваши желания, а между тем понемногу забираю в руки вас и все ваше хозяйство». И у Буланова в мыслях только холодный расчет.

Тут не какая-то внезапная метаморфоза - был одним, а стал другим, - нет, он с самого начала заряжен как хищник. Эдакий клещ, свернувшись, висит на ветке, и в тот момент, когда жертва мимо проходит, он прыг вниз и прорастает в нее. Так что эта история не про то, как богатая помещица купила бедного мальчика, на самом деле она его жертва.

— Для меня текст Островского без всякого сопротивления отзывается на эстетику позднего СССР. Я не вижу никаких противоречий, например,в том, что хор пионеров поет «Беловежскую пущу», или в том, что свадебный монолог Буланова похож на президентскую речь. Эта сцена родилась на репетиции из шутки, игры в инаугурацию, и Кирилл решил оставить её в спектакле. К ужасу, эта шутка с годами не теряет актуальность. Разве не похож Буланов на комсомольцев-карьеристов, которые готовы на любую низость, лишь бы про- лезть наверх? Наш «Лес» еще раз доказывает гениальность Островского, пьесы которого актуальны всегда.

— Я себя помню лет с двух-трех. Самые яркие воспоминания связаны с Чистыми прудами, нашим домом в Подколокольном переулке. Мы катались на кованых воротах, бегали за поливальной машиной, катались на лыжах по бульвару, спускались на набережную пешком, чтобы смотреть салют. Это была какая-то невероятно счастливая жизнь. Настроение в стиле группы «Браво».

— Он пишет всякие разные дурацкие тексты, и ничего у него не получается. И он все время в поисках денег, поэтому соглашается на предложение кинозвезды Маргариты Леско остаться в ее особняке и создать для нее сценарий. При этом он понимает, что ничего для нее не напишет, так как использует всю эту историю, чтобы писать совсем другой сценарий, да и то всю работу за Мышкина выполняет его подружка. Пока мне самому непонятно, какой он на самом деле. Мышкин все еще создается, и у меня к нему много разных вопросов. Но на уровне выпуска спектакля он — да, такой немного альфонс. Разгадка кроется в его смерти. Мне кажется что во всех произведениях убийство персонажа должно объясняться как возмездие или жертва, иначе придется признать, что мир ужасен, зол и жесток, а я бы лично не взял на себя ответственность за трансляцию таких идей в зал. В данном случае убийство Мышкина - наказание. Он всех использует. Он вообще всегда в поиске, кого бы поиспользовать. Но. постепенно Мышкин понимает, что он у этой богини далеко не последний, кто попался в ее сети. Тут хищники ме няются местами. Мой персонаж думает, что это он использует ее, а на самом деле наоборот. Он очередная сломанная игрушка звезды.

— Звезда должна быть недосягаема, таинственна. В прошлом веке люди так просто не сдавали себя за три копейки и не распахивали свою личную жизнь всем на обозрение, не сообщали, как сегодня в соцсетях, свою геолокацию каждый 10 минут. Инстаграм навсегда сверг богов с олимпа.

— Однажды мне рассказали исто рию пожилого грузинского актера, который на вопрос «почему вы не выходите на сцену?» ответил: «Не хочу попасть в ситуацию, когда обо мне станут говорить: «Надо же как постарел! А помните, какой он был молодой!» Важно не пропустить момент, когда ничего, кроме сожа ления. ты уже не вызываешь. Дальше выходить на сцену ни в коем случае нельзя и сниматься в кино тоже. Я не строю планы на будущее, сейчас жизнь слишком быстро меняется, поэтому планировать на 20-30 лет вперед - смешно и нелепо.

— Надо учесть, что Кинастона с раннего детства готовили к жен ским ролям и дрессировали, доводя каждый жест до автоматизма. В те времена была своя система исполне ния женственности - специальные жесты, мимика, приемы, как изо бразить отчаяние, боль от измены. Например, было пять позиций женской покорности, позиция страха и трепета. Быстро перепрыгнуть из одной механики в другую не получится. Вспомните, как многие звезды немого кино не могли играть в звуке - не потому, что они не способны говорить, а потому, что не получалось существовать в другой технологии. Есть словарь жестов, мимики, и с их помощью передается информация, а есть речь, с ее интонационным богат ством, причем разные интонации могут кардинально менять смысл слова. И это особое мастерство - владение голосом, речью. А Кинастону необходимо было резко изменить технику. Я, например, считаю, что комедия - не мой жанр, хотя и играю в комедиях. Есть кар тины, где смешной сюжет и удачные комические ситуации сами по себе работают, не требуя от меня какого-то грандиозного комедийного таланта. Характерные роли для меня - это что-то запредельное. Если играть в комедиях, то я бы мечтал это делать как Бастер Китон, который никогда не улыбался и при этом вызывал гомерический смех. А что касается непосредственно актер ских ходов, то это тонкая вещь. Самое, пожалуй, сложное в роли Кинастона - сыграть его преображение, как он из дрессированной собачки превратился в актера, который может сыграть все что угодно.

— Через внутренний кризис. По боль шому счету спектакль о том, что любой кризис учит нас отыскивать другой путь и становится началом новой жизни. «Кинастон» - это даже скорее приквел истории знаменитого актера, рассказ о том, из каких страданий и падений произрос его легендарный талант, что его вывело на путь славы и позволило покорить сцену, играя впоследствии самые сложные мужские роли в пьесах Шекспира.

— Они смотрели «Лес» и «Кинастон». Да, табу есть, но они связаны не с детьми, а с моими личными ощущени ями. За «шизоманьяков» не возьмусь. Одно дело играть отрицательные роли, говнюков, в которых есть внутренний панк, анархия, связанная со здоровым разрушением, и совсем другое - по донков за гранью добра и зла. Мне попадались пару раз сценарии про педофилов, и я сразу понял, что не хочу погружаться в бездну этих нелю дей. А вот сыграть человека, который ищет таких монстров, чтобы забить им дюбель в череп - я готов.

— Чем ближе ты к зрителю личностно, чем больше про тебя знают, тем хуже для твоих персонажей, они теряют иллюзорность. И еще, конеч но, нельзя уставать. Никогда. Вообще по жизни. Если устал, возьми время на восстановление, но это не значит, что сейчас ты по щелчку не встанешь и не мобилизуешься за секунду. Это очень помогает, когда у тебя съемки в три часа ночи, а ты, расквашенный, хочешь спать, но нужно выходить в мороз на площадку.

— Проект «Арт-Партнер XXI» выпустил антрепризный спектакль «Эмигранты» по пьесе Мрожека. Это польская драматургия 70-х, пере мешанная с театром абсурда, когда важны не характеры, а сражение идей, 15 мая его можно посмотреть в Театриуме на Серпуховке п/р Те резы Дуровой. Мы играем с Игорем Скляром в философский спор на тему нашей жизни. Мне кажется, театру давно не хватало такого откровенного разговора о свободе и рабстве, об одиночестве и смысле жизни.

— Младший сын занимается классической музыкой, играет на фортепиано, и я ему страшно завидую, у меня не было музыкальной школы в детстве, теперь учусь у него понимать структуру музыкального произведения, он открыл для меня Скарлатти и Черни.

— «Сказать жизни Да! : психолог в концлагере» Виктора Франкла и «Теория личности» Келли.

— С конца 1970-х по конец 1980-х. Люблю это время за моду, за широкие штаны, за ощущение вечного праздника, за креатив, за мировое ощущение свободы, за синти-поп.

— Вполне. Время идет, человечество молодеет, так что сорок уже не дата. (Улыбается.) Это возраст, когда, прикладывая силы, можешь достигать того результата, которого хочешь, обстоятельства становятся подвластны тебе. Так что для меня это вступление в новый этап, столько еще впереди…

— Нет, я всегда четко знал, что буду актером. Нашлись школьные записи, сделанные при выпуске из девятого класса, где на вопрос мальчика: «Кем ты хочешь быть?», я уверенно ответил: «Актером».

— Нравилось быть на сцене, творить иллюзию. Нравилось вместе с большим количеством людей переживать тот опыт, который бы ты в жизни никогда не пережил. И сегодня все то же самое.

— Конечно, были добрые, снисходительные учителя, которые ставили мне хорошие оценки, понимая, что мое сердце лежит к другому, и они всегда помогали и давали советы, как сдать тяжелые для меня предметы. Но все это всегда было приятным побочным эффектом.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Когда я учился в институте, художественный руководитель нашего курса Юрий Вениаминович Шлыков говорил, что все в актерской профессии делается для зрителя. Если его нет, то теряется смысл. Все, что не для зрителя, это «домашние радости».

— Мне на первом курсе сказали, что я на грани отчисления именно из- за профнепригодности. Тогда, кажется, за меня вступился мастер, который решил дать мне шанс. И на курсовом собрании было сказано: «Вам, Юрий, нужно очень много работать». И было важно воспринять критику не как удар, хотя это, может, и бьет по честолюбию, а воспользоваться этим ключом. В нашей профессии инструментом являемся мы сами, наше тело, наш разум. Надо отыскивать в своем инструменте новые краски, привносить в роль жизненный опыт. Но сказать, что в какой- то период я больше рефлексировал или что у меня была затяжная депрессия, я не могу.

— Для меня вообще категории успеха, признания — зыбкие, хвататься за них — самое последнее дело. Я получаю удовольствие, понимая, что зал слышит меня и все, что происходит на сцене. Когда на спектакле «Чайка» ты во втором акте чувствуешь, что все зрители ждут, что же произойдет с персонажами и сопереживают им, хотя про них знают все, ты осознаешь, что это не успех даже, а смысл, квинтэссенция профессии. То же самое с кино. Я не раз видел, как после показа фильма люди аплодируют, хотя ни на сцене, ни в зале актеров нет. Вот что я считаю успехом. Хотя это слово пошлое, его скорее можно относить к бизнесу. Но вообще это иллюзия, пена, которая может нахлынуть и раствориться.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Это же просто «шоколадная» роль (смеется), да и Женя Писарев — очень близкий и важный для меня человек. И когда появилась возможность сыграть такое, к тому же в его постановке (а после «Примадонн» меня не оставляла мечта снова с ним поработать), это было необыкновенным счастьем. Я видел, как актеры любят спектакль, дорожат им и как у них горят глаза. А то, что критика уже была и премии розданы, мне, если честно, не очень важно.

— Мне как артисту было очень интересно оказаться в этом временном периоде. К тому же здесь есть болевые точки, тождественные нашему времени. Это была радостная, но очень тяжелая работа. Безусловно, мы все понимали, что столкнемся с огромным количеством сравнений, в очень разной стилистике и в очень разное время сделаны обе картины. Я всегда за то, чтобы громили фильмы. (Улыбается.) Но тон полемики и критики в Интернете — это вопрос культуры общества. А я ориентируюсь на живое общение. Ко мне подходят люди на улице и спрашивают, можно ли со мной сфотографироваться. И я часто интересуюсь: «Как вам? Понравилось или нет?» Я встречал очень разные мнения, мне в глаза говорили все и по поводу образов, и по поводу того, как снята тайга, и работы режиссера. Мне кажется, что время все расставит на свои места, одно кино будут смотреть, другое — нет.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Я могу завидовать, когда у кого- то что- то получается на сцене, и себе, когда у кого- то что- то не получается, и я, к счастью, нахожусь в зале. (Смеется.) Мне порой не хватает глубины, я часто удовлетворяюсь поверхностным ощущением событий, предметов. Что касается сопереживания, то я не всегда могу сопереживать тому, свидетелем чего я не был, не видел собственными глазами. И скорее, меня может взволновать несправедливость, чем фатум. К нему я легче отношусь. Если ты можешь помочь, надо помогать, а если нет, принимать судьбу такой, какая она есть. Во мне не вызывает возмущения, когда люди уходят с тяжелых спектаклей. Потому что не всякий опыт человеку нужен, и бывает, что инстинкт самосохранения ограждает от чужого горя. И, как это ни ужасно, случается, что для сохранения собственной жизни люди оставляют тех, кто в беде.

— Боюсь, что с теми, кто меня обвиняет, у нас разное понимание сексизма. (Смеется.)

— Просто мы не можем родить ребенка и быть заземлены настолько, насколько заземлены женщины. И они в этом прекрасны и мудры, в них заключена великая тайна. А мужчины всегда более абстрактны, и способом их реализации в основном является дело. Безусловно, и для женщины важна самореализация, но это относится к личности, а не к половой принадлежности. В моем идеальном мире женщина не должна работать ради выживания. Это ложится на плечи мужчин. И мой сексизм в том, что я должен нести тяжелые сумки и открывать двери в машине, а не женщина.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Конечно, все всегда было ради прекрасной дамы. Причем джентльмены живут в разных частях мира. Как и бескультурные или плохие люди есть везде.

— Мне кажется, что в гендерных отношениях всегда есть сговор. Когда отношения нарушаются, то и сговор внутренне нарушается. И если даже все происходит по умолчанию, я не верю, что душа, обманывающая другого человека, хоть на две, три секунды не задает себе вопрос: «Черт возьми, что же я делаю?!» Если это так, то в какой- то момент теряется самоуважение. Наверное, есть мужчины, которые делятся своим сердцем с двумя, тремя или шестью женщинами, и все при этом счастливы, что тоже прекрасно. (Смеется.) Но это не моя история.

— Нужно просто жить, это самое главное. Проблема, когда работы становится больше, чем жизни. В этом, мне кажется, заключается весь секрет.

— Нужно вести активный образ жизни, как минимум, не засиживаться, быть крепким. Но к спорту я отношусь несколько предвзято, поскольку часто из- за него теряется общее ощущение организма. В кино иногда приходится осваивать определенные навыки, например, верховую езду. Сейчас для нового проекта учусь стоять на льду с клюшкой в руках. (Смеется.) У меня сейчас три- четыре раза в неделю проходят хоккейные тренировки. Это всегда в плюс, потому что организм собран и находится в рабочем режиме. Но в принципе я очень неспортивный, и, честно говоря, не испытываю никакого сожаления. Мне помогают утренняя йога и завтрак. (Улыбается.) Периодически назначаю себе день поста, когда ничего не ем. Нужно следить за тем, чтобы не перегружать себя всяческими мыслями и едой, «держать себя в струне», — как писал Антон Палыч Чехов.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Я ни в чем не насилую себя. А удовольствие — это путешествия, классическая музыка, поездки на концерты в какой-нибудь город или страну. Важна смена картинки. И, конечно, такие простые удовольствия, как, например, вкусная еда, которую можно пробовать в разных странах — это прекрасно!

— Нет, конечно. Я с радостью общался с семьей и доделывал дела, до которых никогда не доходили руки. Я прекрасно себя чувствую и с самим собой, и с семьей. Когда я вдруг услышал по радио, что основной проблемой локдауна является длительное пребывание со своими детьми, мне стало смешно. Как ты можешь мучиться от того, что вокруг твои дети и другие члены семьи? У нас были прекрасные продолжительные завтраки, мы слушали музыкальные произведения, читали, гуляли, пересматривали старые советские фильмы…

— Не только. Мне кажется, что родительская ответственность — рассказать детям о том, как устроен мир, и отдельно о русской культуре, в которой все-таки еще остался элемент рыцарства. В других культурах принято совместно оплачивать счета в ресторане или молодой паре совместное жилье. В наших традициях если мужчина берет ответственность за членов своей семьи и близких ему людей, то это дает ему силы и расширяет его возможности или очень остро показывает, чего он по- настоящему стоит, без иллюзий.

— Иногда могу быть строгим, даже чрезвычайно, но прежде всего важны приоритеты. К сожалению или к счастью, соцсети — это уже объективная реальность, порой даже необходимость. Сам я взял практику не пользоваться соцсетями с утра, чтобы не поддаваться никаким глупым мыслям, а стараться чем- то себя душевно или интеллектуально угостить, настроить на хороший день. Но мои дети в компьютере разбираются лучше, чем я, и иногда помогают мне, решают какие- то вопросы быстрее, чем мой непривыкший мозг. Важно сохранить баланс между контролем за вниманием собственных детей, их кругозором и той реальностью, которая нас окружает.

— Для меня одежда скорее способ выражения моего настроения и самоощущения, код представления себя и того, что я хочу сказать миру. И я часто считываю людей по одежде.

— Да, бывает такое. И я искренне удивляюсь и радуюсь, когда вижу потом его изменение. Я считываю определенное настроение человека и те черты, что он проявил. Даже какое- то кодовое слово может раскрыть его. Но любой человек — это мозаика, и в каждом есть крайности. И чем ярче солнце, тем темнее тень.

— Да, моя болтливость и молчаливость. Я могу на площадке, не в роли, разразиться длинным монологом, а в компании промолчать весь вечер.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Для меня оба этих героя как один человек, который разговаривает сам с собой своими разными проявлениями и частями души. И мне это очень и очень интересно. Это прекрасная тонкая история, позволяющая говорить о самых сокровенных внутренних проблемах. А я давно хотел играть в мужской пьесе на двоих. И вот мне поступает предложение от Леонида Семеновича Робермана. Я озвучил ему мечту со своими названиями, в ответ получил предложение с «Эмигрантами», и, конечно же, тут же согласился, потому что пьеса прекрасная. И везение работать с таким профессионалом, как Игорь Борисович Скляр.

— У моего персонажа есть очень точная и созвучная мне фраза «Свобода — это способность распоряжаться самим собой». Что не исключает ответственности, основанной на твоем собственном выборе. И надо помнить, что твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого.

— Каждый человек может быть таким, просто у кого- то это получается смешно, у кого- то — некрасиво. Я не очень люблю в себе такие проявления, потому что как раз становлюсь не очень красивым. Эти порывы нужно осознавать и желательно успевать оценивать себя со стороны: «О, что- то со мной происходит сейчас, по- моему, агрессия». И стараться взять паузу хотя бы на секунду.

— От хамства, от несправедливости, от беспричинной грубости или понимания, что глупость ведет к необратимым последствиям. На это я могу очень резко отреагировать. Произойти такая ситуация могла где угодно, и это не всегда было связано с профессией. Но, по- моему, никто не жаловался уже последние лет двадцать. (Смеется.)

- Вспоминал, как мы выпускали «Лес» в 2004 году с Кириллом, как все тогда были взбудоражены. Поскольку спектакль строился на полусмыслах, догадках, то и настроение было шкодливое. Нам казалось: сейчас мы что-то такое устроим, чего еще никто никогда не видел! И здесь было похожее приподнятое чувство, потому что предложение от театра поступило неожиданно, все вышло спонтанно. На спектакль пришло много моих друзей – получилась такая всеобщая вечеринка. Наше состояние передалось зрителю, который в тот вечер был просто изумительным.

- Наверное, понял, что скучаю по сцене, по своим любимым партнерам, которых давно не видел. Понял, что актерский организм нуждается в тренинге, в противном случае он начинает лениться. Спектакль Кирилла Серебренникова был поставлен шестнадцать лет назад, интересно, как с годами меняется и твоя психотехника, и рисунок всей постановки. Многие вещи необходимо переосмыслять и не терять живости, не прыгать на проторенную лыжню, используя штампы. Настоящая провокация для самого себя! В любимой профессии это здорово.

- В прозорливости Кирилла Серебренникова. Этот спектакль несет в себе актуальность, но делает это не напрямую. Он актуален в своей метафоре. При этом «Лес» с каждым годом смотрится все более современно: в нем есть очень очное, жесткое понимание времени, того, что происходит вокруг. Это с одной стороны. С другой – мастерство актеров. Как они держат форму, как они остаются живыми в этой истории! И Наталья Максимовна Тенякова, и Дмитрий Юрьевич Назаров, и Женя Добровольская, и Авангард Николаевич Леонтьев. Ну и мы – в момент выпуска молодой состав спектакля. Интересно, как за эти годы сместились акценты. Если раньше это был спектакль про юных, еще не нашедших себя, - я имею в виду моего героя Буланова и Аксюшу, - то сейчас суть заключается в том, что это взрослые люди, которые уже никогда ничего не найдут. Эта история звучит еще трагичнее, чем после премьеры. Тогда оставалась надежда, а теперь не возникает никаких вопросов, почему юная героиня бежит топиться. Да потому, что нет у нее шансов. И когда альфонс Буланов приходит к Гурмыжской с вопросом «А у вас много денег?» - это выглядит страшно.

На мой взгляд, яркой чертой нынешнего момента нашей жизни является потерянное поколение, которое должно вступить в силу, но не вступает, потому что не знает, что ему нужно. Это люди тридцати – сорока лет: когда менялась страна, они были подростками, а в двадцать – двадцать пять лет, в период их поиска и расцвета, общество уже впало в состояние, как сейчас принято говорить, стабильности. И вот им самим непонятно, зачем они нужны. Какая на них лежит ответственность? Они уже для себя решили, что от них ничего не зависит, все поделено без них. Сейчас наиболее активное, осознанное поколение, которое хочет жить, - это ребята до двадцати лет. Они видят, что в нашей жизни хватает тупиков, очень многое надо менять. Это люди мобильные, сообразительные, с мультикультурным опытом. И когда они вступят в силу, у меня есть надежда, что они все поменяют очень быстро.

- Кирилл сыграл и продолжает играть огромную роль в моей жизни. Но дело даже не в моей актерской судьбе. Кирилл – человек, который завел диалог. Отлично помню время, когда театр был не очень популярен, а потом наступил театральный ренессанс. И огромный вклад в этот ренессанс внес Серебренников. Он был провокатором, инфлюэнсером. Он заставил зрителя говорить с самим собой, ставил произведения, о которых прежде никто никогда не слышал. Его работы могут кому-то не нравиться, но они обязательно вызывают резонанс. Сегодня невозможно себе представить, что в 2001 году во время Всемирной театральной олимпиады в Москве шли карнавалы и сад «Эрмитаж» был полон циркачей, перформеров со всего мира, которые украшали его огненными чашами и огромными белыми шарами. Что мы смотрели спектакли, за которыми потом публика ездила в другие страны. Сегодня мы заходим в какой-нибудь московский сад – и видим там только лубочные, грубо сколоченные будки и скучающих продавцов, продающих безвкусный ярмарочный ширпотреб. Кирилл Серебренников продолжает нести в себе то время, время ренессанса – в своем хулиганстве, в своей непокорности… Есть места, куда ты идешь за развлечением. Есть места, куда ты идешь за красотой. А есть места, куда ты идешь за мыслью. Вот это для меня созданный Серебренниковым «Гоголь-Центр».

- Это стало потом причиной долгих дискуссий. Вопрос заключался в моем внутреннем соответствии этому вызову. Могу ли я быть столь же провокативным, как мои соратники? Могу ли я быть сопричастен к такой метафоре, как избиение девочки плетью в спектакле «Человек-подушка»? Готов ли я взять на себя ответственность? Речь шла лишь об этом. Потому что, конечно, нет никаких сомнений в талантливости этих спектаклей. Я всегда их очень любил и играл с большим удовольствием. На мое счастье, Кирилл – человек, который уважает целостность другой личности. Это действительно счастье, потому что дает возможность развиваться, понимать, что ты можешь двигаться вперед и при этом не потерять друга.

- Это была исключительно моя внутренняя перестройка. Я уже попадал в ситуации, когда ты перестаешь жить, и твое существование превращается в один бесконечный день. В такие периоды наступает осознание, что нужно все менять кардинально, что это вопрос спасения души. Театр же такая вещь: важно, горят глаза у артиста или нет. И если ты ловишь себя на том, что у тебя не горят глаза, то не надо выходить на сцену. Потому что в театре тебя должно быть в тысячу раз больше, чтобы можно было поделиться еще и со зрителями. Олег Павлович Табаков всегда говорил, что в этих стенах мы занимаемся делом. А если мы занимаемся делом, если приходит публика, то ты не можешь взять и «украсть» деньги, которые она сюда принесла. Ведь зритель платит то, что он заработал. И такие взаимоотношения подразумевают понятие профессиональной чести.

И вот эта профессиональная честь, может быть, и подтолкнула меня в какой-то момент к уходу из театра. Я понял, что не готов брать у зрителя деньги за представление, потому что ничего не могу дать в ответ. И что это выше, чем моя эгоистичная любовь к спектаклям.

- Думаю, что да. Теперь за каждой новой задачей для меня стоит внутреннее отношение, все происходит более осознанно. И удивительным образом мои сегодняшние темы, страхи, вопросы вдруг отзываются в театральных предложениях. Например, в спектакле «Кинастон» Театра Олега Табакова, где я играю, звучит вопрос: «Зачем ты вернулся?» Ответ на него мой личный, это не ответ моего персонажа. Я очень хорошо понимаю, зачем вернулся мой герой, английский актер Эдвард Кинастон, в театр. Отчасти у меня та же самая ситуация.

Или спектакль «Лес». Человек, который все время выискивает ключ к благосостоянию, ну это же тема, которая присутствует и во мне! То есть вдруг какие-то вопросы, которые тебя занимают, проступают в пьесе. Для меня это знак того, что все идет так, как надо.

- Только мимолетно, на записи рекламного ролика. И тогда сразу стало ясно, что с этим художником хочется сотворить что-то посерьезнее. Так что когда поступило предложение от Ренаты сыграть в спектакле «Звезда вашего периода», с моей стороны прозвучало безусловное «да».

-У нее своя призма видения мира. Это вдохновляет. Рената тоже несет в себе то время хулиганства и огромного количества возможностей, о котором мы говорили. По ее мнению, жизнь не так однозначна, как люди часто себе ее пытаются прямолинейно объяснить. В ее работе прекрасны художественный порыв, художественная свобода, ее настойчивость и строгость к тому, что происходит на сцене. Мне это близко.

- Это многослойная история. Для меня она – о срезе времен. Вот мы смотрим на какие-нибудь гравюры, где пастух пасет своих овец на фоне руин. И когда ты видишь эти руины, то понимаешь, что там, в этом разрушенном мире, было столько всего прекрасного, столько многообразия, что мы сегодня даже не можем себе представить. Потому что мы другие. Это как тоска по потерянному раю. Вечная мечта о тех легендарных временах, когда жили титаны, которым было позволено больше, чем простому человеку. А мы сейчас копошимся в том, что нас окружает… Пасем овец среди руин.

Вообще, самые интересные произведения – те, в которых каждая сторона права. В нашей истории тоже так: можно понять и бывших «небожителей», и нынешних «пигмеев». Что же касается актерского исполнения, то наша задача в этом спектакле – составить достойный противовес личности Ренаты, как-то всем вместе собраться и уравновесить то впечатление, которое она производит, выходя на сцену (смеется). Потому что понятно, что все зрители в этой истории смотрят только на ее героиню.

- Я не очень люблю что-то просить у пространства. Может сбыться, причем быстро. В этом отношении я стал аккуратнее себя вести, потому что жизнь лишний раз доказала: всему свое время и, когда это время наступает само, получается наиболее продуктивно. Не верю в искусственные построения. Все, на мой взгляд, несколько глобальнее, и те изменения, которые происходят в моей жизни, не касаются только работы. Они – во взгляде на мир, в понимании того, что является ценным. Ты анализируешь, что происходит вокруг. Вот с социальными сетями случилось у меня вдруг прозрение. Я заметил, что стало модным высказываться по каждому событию, и понял, что не в силах этого делать. Не в силах перебороть острое чувство неуместности. Тебе ведь Вселенная не подмигивала, никто тебе вопроса не задавал, а ты себя так выпячиваешь! А что ты думаешь по этому поводу, Юрий Чурсин? Да кому какая разница! Делом займитесь.

То же и с экспериментами. Если происходит какой-то внутренний поиск самого себя, то находится и материал. Как случилось с записью аудиокниги «Даль» - литературным сериалом про Владимира Ивановича Даля, создателя знаменитого словаря, который мы записали с режиссером Михаилом Рахлиным. Так вышло и с «Эмигрантами» Славомира Мрожека в постановке Юрия Муравицкого – в этом спектакле мы играем вместе и Игорем Борисовичем Скляром. Очень актуальная пьеса, абсолютно созвучная нынешним социальным брожениям. И она просто прыгнула мне в руки. В моей жизни сейчас все так происходит.

Юрий Чурсин: Разница в средствах. У меня не очень большой опыт работы с аудио, но сейчас я понял, насколько голос изменяет темпоритм, настроение произведения. То есть ты используешь такие средства, которые не всегда применяются в театре. Если в театре все-таки существует физическое действие, много других приемов — и сценических, и визуальных, — то здесь они отсутствуют. Единственный твой инструмент — это голос, и только через него ты можешь что-то передать. Но понятно, что голос — одно из тех средств, которым люди могут пользоваться на самом деле гораздо тоньше, чем привыкли. Мы об этом забываем, а зря. Например, мы даже по телефону часто можем определить, суетится ли человек, врет ли он тебе. И все это мы считываем исключительно по голосу, даже не видя собеседника.

Михаил Рахлин: Соглашусь с Юрой и добавлю, что работа с аудио требует большой сосредоточенности. Здесь надо максимально точно с помощью голоса передать все, что происходит в тексте, передать действие. Один из моих педагогов, режиссер Виктор Рыжаков, всегда говорил, что текст нужно верно услышать. И если ты его верно услышишь, то скорее сможешь точно сыграть, как музыкальное произведение, — и это уже будет большой успех.

Ю. Ч. Обсуждали, конечно, но в процессе записи добавляются какие-то новые вещи и моменты, потому что одно дело, как ты себе все это представляешь, а другое — когда ты слышишь, как это проявляется в звуковом ряде. Здесь еще сложность в том, что у каждого персонажа своя задача, свои мысли, и мы пытаемся по этим мыслям проходиться, чтобы понять, чего они хотят в конечном итоге. Ведь именно это и определяет каждого отдельно взятого героя и его роль в тексте.

Ю. Ч. Бывает, но мы все равно скорее помогаем друг другу. Где-то я что-то уточню и предложу, где-то Миша. Это командная игра, живой процесс.

М. Р. Да, но главное — не перегрузить зрителя разными эффектами.

Ю. Ч. Аудиозрителя. (Смеется.)

М. Р. Да-да, аудиозрителя — такой парадокс. Так вот, я сам частенько слушаю аудиокниги на ночь, и меня порой раздражают две вещи: обилие музыки и эффектов (не к месту подобранных) и «переигрывание» актеров и чтецов. Это просто мешает услышать сам текст и понять, о чем он.

Ю. Ч. В некотором смысле у нас идет эксперимент с этим произведением. Эксперимент для нашего века. Потому что XX век оставил нам огромные пласты радиоспектаклей, которые пользовались популярностью еще тогда, когда не было так распространено телевидение (или его вообще еще не существовало). В этом наследстве есть для нас некоторая опора, однако все же нельзя просто взять тот опыт и использовать его без изменений. Потому что в наш визуальный век изображения уже даже заменили слова — нам часто куда проще отправить эмоджи, чем написать что-то. Это надо учитывать. Поэтому я и говорю, что мы занимаемся экспериментом: мы не просто переносим радиоспектакль в наше время, но стараемся сделать это по-новому. И, думаю, с учетом того, что в данном случае текст динамичный, игровой, звуковые эффекты и музыка, возможно, совсем не будут лишними.

Если в театре все-таки существует физическое действие, много других приемов — и сценических, и визуальных, — то здесь они отсутствуют. Единственный твой инструмент — это голос, и только через него ты можешь что-то передать.

Ю. Ч. Для меня самым трудным оказалось то, о чем уже сказал Миша, — то есть удержаться от переигрывания. Получалось это по-разному, с большим и с меньшим успехом (Миша сдерживает мои порывы). Это правда трудно — потому что текст сам по себе очень игровой, он как бы провоцирует тебя на это.

Ю. Ч. Конечно, это интересно — собственно, поэтому я и решил взяться за дело.

М. Р. Да, мне тоже было интересно поработать в этом жанре. К тому же предложение стать режиссером аудиосериала поступило как раз в момент первого карантина, у меня отменились разные проекты, и я решил вписаться в эту историю. К тому же с Юрой давно хотел поработать.

Ю. Ч. Мне сразу понравилось то, что это многособытийная, красочная и кинематографичная история. Заранее завидую тем мастерам, которые решат экранизировать этот текст: здесь очень благодатная почва для киноадаптации.

Еще мой интерес подогревает то, что в книге есть размышления на вечную тему: Россия ближе к Востоку или к Западу? С одной стороны, здесь есть и дремучая, мистическая сила, с другой — есть и жажда науки, жажда рационального познания реальности. И столкновение этих двух миров, этот конфликт, здесь очень хорошо показан. И еще в этой истории милейший главный персонаж, который только входит во взрослую жизнь, он решает служить Отечеству не ради какого-то барыша, а служить ему от сердца и по совести. Он вызывает симпатию чрезвычайную.

М. Р. После первого прочтения мне понравилось, что в тексте есть смесь жанров: здесь и триллер, и местами хороший юмор. Моя первая ассоциация: это немножко русский «Твин Пикс». Меня заинтересовал перенос атмосферы триллера в российскую действительность: забытые уголки, небольшие деревеньки… Потом, здесь интересен и исторический аспект. Все знают, что был такой вот Даль, но никаких подробностей о нем я, например, не знал — как сложилась его судьба, как составлялся его словарь. Это увлекательно во всех смыслах.

М. Р. Первое, что пришло в голову, — это «Пена дней» Бориса Виана. Я дико люблю этот роман, особенно он хорош в переводе Лилианны Лунгиной. Может быть, он в переводе даже лучше звучит, чем в оригинале. Это невероятно поэтичный, красивый, сюрреалистический роман.

Ю. Ч. Я хотел бы записать «Над пропастью во ржи» в переводе Сергея Махова — в его переводе роман называется «Над пропастью ржаного поля детства». И еще я бы обратился к детской литературе — например, записал бы рассказы Михаила Зощенко. Мне кажется, это важно, чтобы дети слушали хороших авторов, потому что детская литература ушла как будто на второй план, а это неправильно. По себе, своим детям, по друзьям и их детям я вижу, что те, кто слушал в детстве радиоспектакли, и те, кто их не слушал, отличаются друг от друга.

После первого прочтения мне понравилось, что в тексте есть смесь жанров: здесь и триллер, и местами хороший юмор. Моя первая ассоциация: это немножко русский «Твин Пикс».

М. Р. Да, с удовольствием. От объема визуальной информации, в которой мы живем, я очень устаю, и под конец дня наступает пресыщенность. От этого хочется отдохнуть: просто выйти на улицу, погулять и послушать книгу. Единственное, здесь есть одна проблема — это несовпадение с голосом чтеца. Если мне не нравится голос того, кто записал текст, то это очень раздражает, и даже хорошую книгу я вряд ли дослушаю до конца.

Ю. Ч. Чем дольше живешь, тем меньше времени на все — все уплотняется по занятости. Поэтому, конечно, я автомобильный слушатель. Пробки, длинные путешествия — в это время я и включаю аудиокниги. При этом замечу, что, на мой взгляд, чтение и слушание книги — вещи совершенно разные. И я при первой возможности все же беру бумажный вариант. Хотя здесь любопытная деталь: при чтении отвлечься на что-то постороннее куда проще, чем когда слушаешь, — голос чтеца сильно приковывает к себе внимание. Так что ты точно не пропустишь какие-нибудь десять страниц, которые при чтении мог бы запросто проскочить.

— Во многом благодаря нашему давнему творческому тандему с режиссером Евгением Писаревым, с которым за годы работы мы научились чувствовать и понимать друг друга с полуслова, на полутонах. В 2017-м я был на премьере «Кинастона», спектакль обсуждался нами и сразу же занял свою ячейку в моем сознании и душе. Пьеса очень сильная, а главный образ имеет такое количество динамических перемен, что, кажется, любой актер, который это видел, заревновал бы и захотел, чтобы его актерский организм получил возможность все это переживать. Спектакль Жени Писарева имеет такую внутреннюю мощь, такую силу! Я изначально понимал, что вхожу в крепкий, живой спектакль, где есть много вещей, на которые будет удобно опираться. В «Кинастоне» сложная машинерия, на протяжении всего действия требующая от коллектива максимального внимания и слаженности, и каждый человек, независимо от того, где он трудится — на сцене или за кулисами, работает ответственно и талантливо. Очень важен пластический скелет спектакля, выражающий заложенную в нем поэзию. Режиссер по пластике Албертс Альбертс сделал так, что каждое движение актеров поддерживает это настроение. Встраиваться во всю эту историю было комфортно и вдохновенно-приятно.

Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— Евгений Александрович Писарев. Любые слова могут показаться какими-то пошлыми по отношению к его душе, тонкости и к тому, как он видит мир, насколько он его любит и насколько он в этой любви трепетен. Какие чувства для него являются настоящими, а какие иллюзорными, где он ищет и находит истину — все это поразительно. «Кинастон» — не единственная пьеса о театре, которую поставил Женя. Так выражается его любовь к профессии, его любовь к театру. В своих работах он отыскивает не лицедейство, а живую театральную жизнь с ее силой и слабостью, отлично знает все стороны театрального существования, его внутренний и внешний мир. Произведения Писарева раскрываются перед тобой постепенно. Сначала ты, может быть, и не осознаешь какие-то вещи. Но то, что он делает со зрителем, та форма, в которой он существует, та внутренняя обманка, когда тебе кажется, что все это очень легко и порой даже легковесно… А потом ты вдруг обнаруживаешь, что легковесно здесь не то, что видишь на сцене, а то, что у тебя внутри, потому что за всем этим — глубокие, серьезные смыслы. Режиссер ловит зрителя на том, что к каким-то вещам тот относится незаслуженно несерьезно. И показывает, что получается из того, что тому казалось незначительным. Евгений Писарев создает отражение нашей сегодняшней жизни с ее информационным шумом, провоцирующим нас на серьезное отношение к несерьезным вещам, и, наоборот, отсутствием внимания к тому, что важнее всего на свете. Как художник в этом он для меня невероятен. С другой стороны, я совершенно не понимаю, как у него получается делать так, что, сидя в зрительном зале, в какой-то момент ты обнаруживаешь себя со слезами на глазах от смеха, потому что он умеет цеплять каждую твою следующую эмоцию, отчего тебе становится все смешнее, смешнее и смешнее. Этим он умеет доводить зрителя до такой степени расслабления, что из человека просто выплескиваются все его тщательно сдерживаемые эмоции, в результате чего он отпускает себя и становится свободнее. Со мной так бывало не раз. Евгений Писарев — превосходный актер, я обожаю и когда он играет на сцене, и когда снимается в кино. Совсем недавно я увидел его работу в фильме «Доктор Лиза», вновь поразившись тому, насколько он там тонок, ироничен и игрив. Я очень люблю Женю как художника и человека.

Михаил Хомяков и Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— Прекрасно! Всем ребятам мое признание и восхищение. Я влюбился в состав «Кинастона». Как у них горят глаза! На первых прогонах с моим участием у всех актеров немного двигались губы, потому что они знают тексты всех ролей и готовы в любую минуту мне помочь, подставить плечо. Каждый старается, чтобы ничто меня не смущало и не сбивало. Я получаю огромное удовольствие от работы с ними, ловя глаза каждого персонажа и наблюдая за тем, насколько хорошо они играют. Часто бывает так, что спектакли идут долго, и порой ты сам не замечаешь, как многие вещи начинают делаться на автомате. К тому же сложность любого «многонаселенного» спектакля заключается в том, что в какой-то момент артисту, исполняющему небольшую роль, может показаться, что он здесь не важен. И это сразу же губит спектакль. Но в каждом артисте «Кинастона» горит огонь, и он вкладывается в работу по максимуму. Писарев умеет раскрывать актеров так, чтобы они постоянно продолжали свое развитие в его спектакле. В отлаженном Женей механизме работает все! И это не может меня не радовать. С огромной радостью думаю о том, как мы еще раз все вместе выйдем на сцену

Юрий Чурсин и Аня Чиповская в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— Аня поразила меня своим профессиональным ростом с момента премьерного спектакля, который я видел, до того, что есть сейчас. Интересно следить за тем, как упорно она развивает свой потенциал, как меняется, уходит в глубину. Я играл с ее мамой, Ольгой Чиповской, еще в Вахтанговском театре, и в Ане ощущается присутствие вахтанговской школы, предполагающей небольшой шаг в сторону от роли. Она делает на сцене невероятно смешные вещи, очень профессионально хулиганит. Анина самоирония придает широту ее роли. Аня настоящий друг и партнер. Она спокойна, сдержанна и при этом никогда не пропускает ни одного твоего движения, постоянно находится с тобой в связке и творит с тобой в унисон. Приятно работать, когда ты чувствуешь от партнера такую ответную реакцию и столь мощный энергетический поток. Я под большим впечатлением от того, как она работает.

— Это великолепная ирония Олега Павловича. Он Человек театра с большой буквы, в том смысле, что театр — это праздник и в театре, как и на любом празднике, есть место и воздух шутке, иронии, выходу из состояния скучно-серой службы.

Наталья Попова и Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— Олег Павлович открыл для меня срез актерской профессии, о котором я никогда не задумывался и который сейчас существует в моем сознании только благодаря ему. Поскольку во мне заложена вахтанговская школа, школа представления, отношения к образу, Табаков очень простыми словами сумел объяснить мне один из элементов мхатовской школы, раскрывающий глубину любой роли. Я говорю о продолженности жизни персонажа. В теории нашей профессии есть формулировка «продолжительная жизнь человеческого духа», когда события, оставившие заметный след в личности и в поведении героя, не видны зрителю, но транслируются актером как наличие определенного опыта у его персонажа. Делать это необходимо, важно, и именно эта продолженность формирует иллюзию, за которой следит зритель и которую он с интересом отгадывает. Вот эта постоянная загадка, тайна, когда зрителю ничего не объясняют, но он доходит до всего сам, улавливая от актера невербальные сигналы, и дает зрительскую динамику, которая в конце концов и приводит его к катарсису. Актерский ключ к пьесам Антона Павловича Чехова — это продолженность жизни его персонажей, имеющих отпечатки определенных судеб, и если их не показать, пьеса превращается практически в абсурд, какие-то вещи просто перестают работать. Потому что у Чехова есть лишь намек на рисунок роли, но он очень внутренний. Осознание всего этого пришло ко мне только благодаря Олегу Павловичу. Для меня он очень большой Учитель — при том, что опыта игры на одной сцене с ним у меня не было. Но он смотрел мои работы и вот этими своими очень точными, очень конкретными замечаниями всегда насыщал и углублял любую роль. Олег Павлович оставил после себя след в душе каждого, кто с ним работал и общался. Огромный энергетический заряд.

— На этом спектакле мы играли с замечательным Сергеем Сосновским — Сарафановым. Сейчас такое странное время, когда актерские звания обесценены, они практически превратились в обычные словосочетания. Но когда ты находишься на одной сцене с Сергеем Сосновским, начинаешь понимать, что такое народный артист, который профессионально на несколько порядков выше тебя. Показательно вот что. Обычно мы играли «Старшего сына» на маленькой, уютной сцене Театра Олега Табакова. Когда мы выезжали на гастроли, у нас появлялась возможность играть на большие залы, но лично мне для этого требовалась перестройка. Если на маленькой сцене какие-то вещи мы могли произносить интимно, то на большой нужно было думать, как не потерять эту интимность и заполнить своим существованием зрительный зал. А у Сосновского с этим трудностей не возникало ни на секунду: удивительно, как он мгновенно расширялся в каждом своем слове и жесте. Все это происходило автоматически, он был в этом абсолютно свободен.

— Ну конечно! В Театре Табакова столько всего пережито мною… Это как часть меня. Неотъемлемая, которая присутствует и живет.

Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— В каждом спектакле есть сцена, которая еще долгое время после премьеры вызывает сомнения, не дает внутреннего удовлетворения. Если нет удовлетворения, абсолютного понимания, что здесь происходит, какие приемы ты используешь, о чем разговариваешь со зрителем, с партнером, с драматургом, то это тебя сильно беспокоит, даже начинает тебе сниться — так сильно ты ищешь ответы на свои вопросы. Для меня они приходят всегда спонтанно, никаких ключей здесь не существует. И всегда я в таких случаях ищу спасение в партнере. Если у тебя на сцене есть внутренние силы и ты понимаешь, во что ты играешь, когда ты меняешь что-то буквально на люфт или даешь дорогу импровизации, не зная заведомо, как она должна пройти, только это порождает энергию, искру.

— Да-а… Был. Выход в женском образе в «Примадоннах», и сейчас это особенно актуально в связи с «Кинастоном». На самом деле таких переломных моментов было много. Самый первый случился в мои студенческие годы, когда мне долго не давалась профессия, понимание, что это такое и где находится свобода актера. Особенно мне не давался раздел «существование в предлагаемых обстоятельствах». Однажды мой учитель и художественный руководитель Юрий Вениаминович Шлыков объявил ночную репетицию — тогда еще можно было официально репетировать в институте по ночам. Мы показывали свои этюды, и моя партнерша, Катя Мигицко, стоически терпела мое непонимание. Этюд был такой: мы находимся в кабинете, в котором звонит телефон. Я должен был взять трубку, и вдруг состояние, когда от усталости и желания спать я уже не мог ничего придумать и сыграть, меня как-то расслабило. Заговорив по воображаемому телефону, я вдруг понял, что могу так проговорить целый час. Откуда-то мне приходили какие-то темы, вопросы, я мог на них отвечать, реагировать и буквально растворился в этом неожиданно увлекшем меня процессе. Остановил меня голос художественного руководителя: «Достаточно, все понял, давайте дальше!» Но, конечно, это далеко не автоматическое ощущение, оно приходящее и уходящее, и его каждый раз приходится отыскивать, но я четко тогда почувствовал, как наступил этот переломный момент. Камертон прозвучал.

— При создании образа особенно важна ценность нюансов, составляющих женскую натуру. Как сказано в пьесе Джеффри Хэтчера, все это делается через отражение, когда, как через зеркало, мы показываем те моменты, которые мы выделяем. Это как жонглировать разными предметами, тут бесконечное количество вариантов и деталей, которые можно сделать легкими, летучими. Олег Павлович время от времени тоже играл великолепные женские роли. Его буфетчица Клава и мисс Эндрю — то, что остается в памяти навсегда. Это не только вопрос профессиональной осознанности, но и, главное, любви и внимания к женщине.

— Я желаю ему движения вверх. Я желаю ему «утоньшаться» и углубляться, потому что та жизненная и бытовая плотность, которая в нем заложена, — она как противовес, как свет и тень. Чем тоньше и глубже будет этот спектакль, каждая его роль, тем пронзительнее будет проявляться все имеющееся в нем на уровне полувзглядов и тем интереснее он будет нашему зрителю.

- Нет, это не личная проблема. Это общее состояние, потому что такой вопрос задаете не только вы, а как-то вот он витает в воздухе.

- Я не могу понять отчего, потому что я, в общем, никуда не девался. Живу своей прекрасной жизнью. Просто то, как сегодня распространяется шум, какие-то новости про человека, – это явление, на мой взгляд, спонтанное, малопрогнозируемое.

- Конечно. Но звучит это немного странно: вот, погрузился человек в сериалы… А я просто продолжаю заниматься любимым своим делом – там, где мне предлагают поле для деятельности. Вот и все. Если вас не зовут в полный метр, как же вы в нем появитесь?

Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

- Да, приходить, кого-то выталкивать из кадра: «Нет, давайте я!» Ну один, ну, может быть, пару раз удастся так сделать. Дальше уже будут отлавливать сетью.

- Мне нравятся определенные куски в сериале «Мятеж». Там есть несколько дорогих моему сердцу моментов, связанных с моим образом. Этот сериал имеет, конечно, свои длинноты, но там хватает и сочных кусков, и прекрасных актерских работ, и режиссерских побед. Сам по себе, в общем, он такой… как любой сериал: кому то нравится, кому-то нет .

- Да. Я сериалы – и не только наши – не очень смотрю, я люблю как-то емкое, собранное кино, не дольше двух с половиной часов.

- В основном что-то из старых черно-белых картин. Пересматривал недавно «Сансет бульвар». В общем, какое-то ретро.

- Ну, не знаю, мне кажется, что в этом есть какое-то разделение человеческой жизни и профессионального окаянства. Я завидую тем людям, которые успевают и работать, и постоянно смотреть что-то новое. Попадаешь в компанию своих коллег, которые начинают рассказывать: «А вы смотрели этот фильм? А вот сериал вышел прекрасный». И я стою разинув рот: везет же людям.

- Конечно, задаю. Всегда. И независимо от того, получился фильм или нет.

- А ответ-то достаточно простой. Когда тебе в руки попадает сценарий, когда ты встречаешься с режиссером, и даже когда уже идет съемка – ни в один из этих моментов ты не знаешь, что получится в самом конце. И все может пойти не так из-за человека, которого ты, возможно, никогда в жизни и не увидишь. Сделают странный монтаж, или странно запишут звук, или композитор напишет странную музыку. Кино – коллективный труд, где каждый может тянуть одеяло в свою сторону. А может, наоборот, все сложиться. Я больше скажу: тот формат кинопроизводства, какой сейчас у нас выстроен, когда главная цель на каждом этапе – заработать, – кажется мне очень странным.

Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

- Кино – это вообще-то произведение искусства.

- Знаете, я часто думаю, что, если бы Чарли Чаплин увидел, какими мы обладаем все возможностями, даже 15-летние дети, он бы хохотал в голос, услышав, что кино – дорогое искусство. Все зависит от таланта.

- Это разные вещи. В русском кино заработок часто не зависит от того, продастся в итоге кино или нет, – все зарабатывают на самом процессе кинопроизводства. Если уж откровенно.

- Ну согласитесь, ведь глупо считать, будто собирается толпа упырей, которые только и думают, как бы заведомо сделать плохое кино. Проблема в том, что у нас часто не важен конечный результат. Считается успехом, если вам много заплатили за сценарий или выделили большую сумму на съемки. Это все заработки в процессе. И это пагубная практика. А в Америке цель – не заработать на производстве, а продать конечный продукт. И тогда ты выходишь на поле здоровой конкуренции.

- Нет, не там. За последний год очень важную роль стали играть интернет-платформы. Это соблазнительная приманка: люди идут туда, потому что там больше свободы, больше возможностей. И делают кино для них совсем не те люди, что продолжают работать на телеке. Благодаря платформам русское кино начинает получаться немножко лучше, набирает темп. На этом же фоне идет смена поколений, приходят молодые ребята-профессионалы, которые имеют наглость делать что-то вопреки, по-честному. И последнее – это пример иностранных компаний, таких как Netflix, которые провоцируют делать качественное кино, выбираться из рутины и кабалы. Ну то есть какое-то движение есть.

- Да. Я ушел из театра несколько лет назад и попытался переформатировать всю жизнь под кинематограф. И тут случился этот пандемический стоп. Я, может быть, в какой-то степени сексист, но мне кажется, что у девочек этот момент как-то проще переживается, потому что им легче находиться в состоянии «ничегонеделания», само течение жизни для них – это уже прекрасная деятельность. А мальчикам сложнее, потому что им важно реализовываться в деле. Со мной произошло примерно то же, что с Кинастоном: ты просто перестаешь делать хоть что-то. А поскольку я не большой любитель выпивать и забросил всякие эксперименты со своим сознанием…

- (Смеется.) …никакого альтернативного выхода я не нашел, кроме как вернуться в театр, признаться, не без удовольствия.

Сцена из спектакля "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

- Кризисы… Экзистенциальные у меня всегда быстро проходят. Если не считать того, что все-таки ты в кадре видишь немножко повзрослевшего парня, чуть-чуть уже другого возраста, чем тот, к которому ты привык. Но нельзя сказать, что это кризис. Это момент ощущения себя по-новому. Надо просто избавиться от иллюзий и не причитать: о боже, хочу, чтобы все стало как прежде. Я стараюсь с этим работать. Потому что инструмент актера – он сам. И я пытаюсь узнать, как теперь этот инструмент заставить работать хорошо, искать другие ноты, пользоваться другими красками. Приятный такой, в общем, интересный процесс.

- Ну, не знаю. Мне кажется, что это просто такой тренд, не более того. Бывает, в силу какого-то пространственно-временного стыка могут стать популярными лысые люди или длинные носы. К тому же история циклична. Например, во Франции Людовика XIV парни стали краситься и выглядели часто порасфуфыреннее, чем дамы, ходили с такими маленькими шпажками, потому что дуэль превратилась в какую-то шахматную партию, то ли дело пару веков до этого, когда огромными мечами разрубали друг дружке черепа. Это тоже был просто тренд. К тому же надо учесть и такой момент. Мы же «столичные штучки» и смотрим на мир через призму социальных сетей. А вот если отъехать буквально на 75 км от Москвы и в какой-нибудь кафешке дальнобойщиков затеять разговор о трансгендерном вопросе, можно огрести пивной кружкой по голове. Так что эта тема – на мой взгляд, развлечение для праздного ума.

- Ну смотрите, я снимался недавно под Сергиевым Посадом. И в кафе, куда мы зашли перекусить с группой, не оказалось столовых ножей. Элементарных ножей! А мы с вами сейчас о трансгендерах рассуждаем.

- Надо сказать, я вообще люблю похулиганить и поизображать всяких женщин. Самое сложное – не придавать тому, что ты играешь женщину, слишком большое значение. Это не то чтобы big deal: «Глядите! А я вот женщину играю!». Не в этом суть. И «Примадонны» дали мне в этом большой опыт. По крайней мере, я могу не поскальзываться на высоком каблуке и не бояться, что упаду на партнера.

- Ты начинаешь лучше понимать, как девочки смотрят на окружающий мир. И осознаешь, что смотрят они на него очень самоуверенно. Вот появляется рядом самец, и она бросает на него такой взгляд: «Ну что?». И это, конечно, приводит мальчишек в недоумение. Это такая фундаментальная претензия к миру.

Юрий Чурсин и Аня Чиповская в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

-Да! А еще вся эта ажурная мишура женской жизни: блестящие коробочки, разноцветные помадки, океаны пудр и красок для волос и для глаз. Все это, наверное, нужно, чтобы хоть чуточку структурировать их сознание, удержать хоть в каких-то рамках…

- Оно просто чрезвычайно «высокомерно». Они претендуют на то, что знают, как все устроено, – и лично у меня подозрение, что так оно и есть. Возможно, это связано с рождением детей. Это ведь загадка планетарного масштаба. Как это происходит? Почему рожают только они? И что при этом переживают? Мальчишкам никогда этого не понять. Попробовать все это представить очень интересно. Забавно, как актерское тело начинает вдруг выкидывать коленца уже вне сцены. Тебя останавливает гаишник, и ты ловишь себя на том, что как-то особенно изгибаешься и очень изящно тянешься за документами. Это предательство собственного тела забавно.

- Я сделал это с холодной циничностью (смеется). Я просто очень люблю играть на сцене. А после Максима остался мощнейший рисунок роли. И в него было очень удобно вписаться. Во-вторых, спектакль любим всеми участниками. И если ты что-то не так делаешь, тебя ласково поправляют. В общем, никакого сопротивления, одно удовольствие.

- Бывало, это часто связано с жанром комедии. У меня есть предубеждение, что он не очень мой.

- Это сложная история. Просто от моей болтовни, способа парадоксально выстраивать абсурдные мысли может создаться впечатление, что все это должно работать и на сцене, и в кадре. Но это не всегда так. Комедия – не самая сильная моя сторона.

- Купил! Какой из меня строитель.

- Да, такой я человек – прихожу на все готовенькое! (Смеется).

В Казахстане, в городе Приозерск. В четырехлетнем возрасте переехал в Москву и оказался на Чистых прудах. Мои детские воспоминания связаны с Подколокольным переулком, лыжными прогулками зимой по бульварам, еще проходящими в ту пору мимо трамваями, звенящими и громыхающими, салютами 9 Мая на набережной. Тишайшее было такое время, предперестроечное.

В Подмосковье.

Люблю Сивцев Вражек, арбатские дворы. Сколько их там осталось? Люблю Покровку и прилегающие к ней переулки.

У меня их несколько: район Котельнической набережной со всеми его горками, подъемами и спусками, Крутицкое подворье, островок совсем другой жизни. Там идут реставрационные работы. Очень жду их окончания.

Мои любимейшие районы, теперь ставшие любимыми для многих — Скатертный переулок, Патриаршие пруды, Покровка.

Нелюбимых нет, но есть странные для меня. Не очень комфортная энергетика районов, обычно связанных с промышленным прошлым. Они казармообразные, немного безжизненные. В основном они в восточной части Москвы, хотя и там сохраняются внутренние узоры Москвы, и есть остров жизни, Измайловский парк. Такие районы обычно я проезжаю без дела.

Я фанат японского ресторана «Такэ-До» на пересечении Кутузовского проспекта и Дорогомиловской улицы, оставшегося с прекрасных времен прошлого века. Дай бог им долгих лет существования.

Каждый раз проезжаю мимо музея Льва Толстого на улице Льва Толстого и никак не могу туда попасть. Каждый раз проезжаю мимо восхитительного дома Бурганова в Сивцевом Вражке, и никак судьба меня туда не пускает.

Отличие в том, что жители Москвы (москвичи — это такая уходящая натура) стремятся к некоему стандарту. В культурной столице, городе Петербурге, можно встретить 48-летнего сына, который прогуливается со своей мамой. Явление обычное, не раз встречаемое. В Москве такого не увидишь. Стремление к стандарту превращает этот город немного в Медузу Горгону. Вокруг ее головы закручивается множество змей. Поверишь хотя бы в одну — сразу окаменеешь.

Москва — город с разных сторон видный. С одной стороны, многослойность, с другой — утрата отличительных черт.

В городе должны сохраняться улицы, где еще теплится жизнь, остаются рестораны, куда много поколений ходило и туда же по праздникам водило детей есть мороженое в креманке. Теперь и я хочу водить своих детей туда же есть мороженое и в той же креманке.

В Петербурге есть известная «Пышечная» на Конюшенной, которая открылась еще в 1970-е годы. Заходишь и видишь, что сюда ходили завтракать еще все студенты Института культуры. Запах не меняется, все на своих местах, есть ощущение жизни. И это совсем не то, когда на каждом углу ежегодно возникает новое заведение, в нем уже совсем другие люди, и вся эта смена событий.

Не знаю, что значит лучше, но то, что чище — однозначно. Особенно в центре города. Мы к этому уже так привыкли, но, оказавшись в других местах, отмечаем: ой, чисто как в Москве. Правда, я не то чтобы в полном восторге от состояния московского дорожного покрытия даже на Третьем кольце.

В Москве стало появляться слишком много различных знаков, указателей, дополняющих дорожное покрытие и абсолютно игнорирующих свойства человеческого организма превращать эти знаки в шум. Как следствие, важные знаки люди начинают просто не замечать. Русский человек раз уж делает, то делает все прямо до конца, «чтоб лоб сиял». Если нужно знаки повесить — повесим сразу все. Хочется, чтобы эти старания были пережиты и мы начали немножко думать. В других городах нет никаких лишних указателей, там двигаться проще и приятней.

Хотел бы, чтобы сохранилось все то «московское», что еще осталось. Хочу, чтобы перестали «пугать» Хохловку, чтоб сохранилась эта жемчужина, оставшаяся нам от далеких предков. Хочу, чтобы к корням относились с уважением, а не заявляли, переломив ситуацию через колено, что это все старье и мы знаем, как сделать лучше. Помните песню Гребенщикова «Турки строят муляжи Святой Руси за полчаса»?

Памятников архитектуры, к которым город бы относился как к членам своей семьи, как к самому себе, когда берегут каждый кирпичик, каждую мозаику. И если уж доверяют реставрацию, то тем людям, которые это любят от всего сердца и понимают, с чем имеют дело.

Слава богу, у нас появилось поколение реставраторов, любящих жизнь, красоту, и я надеюсь, что у этих молодых, злых, горячих и крепких ребят хватит сил и харизмы сохранить город. Я в них верю. Такие люди есть.

Я живу там, где хочу жить. В Москве сейчас не живу и часто смотрю на этот город как турист.

В Консерватории.

Только что я был введен в спектакль «Кинастон» по пьесе Джеффри Хэтчера в постановке Евгения Писарева — 28 ноября приходите в Московский театр Олега Табакова. Я играю роль Эдварда Кинастона — реальную историческую личность, последнего актера Англии эпохи Реставрации, исполнявшего женские роли.

«Кинастон» рассказывает о том поворотном моменте в истории британского театра, когда король Карл II своим указом дал разрешение актрисам играть женские роли, и публика поспешила увидеть это чудо.

1 декабря всех жду в МХТ им. Чехова на «Лесе», комедии Александра Островского в современном прочтении Кирилла Серебренникова: о цене свободы и любви в том самом рублевом эквиваленте. С 2004 года я играю в постановке роль Алексея Буланова.

- Конечно, это было главной мотивацией. Жанр хоррора с подросткового возраста пленителен и желаем, так что хотелось в нем поучаствовать, посмотреть, как это создается, какими способами можно все реализовать, через какое внутреннее напряжение играть, как избежать штампов, которые есть в голове, и отыскать что-то, что может придать динамику, вступить в резонанс со зрителем.

- Не могу похвастаться тем, что я очень погружен в жанр. Помню, года три назад не смог досмотреть «Женщину в черном», понял, что у меня как у зрителя какой-то эмоциональный переизбыток. У меня есть внутреннее разделение – наверное, счастливое – на актера и зрителя. Зритель во мне имеет свои пристрастия, а с точки зрения профессии я смотрю на это с другой стороны. Мне интересны актерские моменты, которые зачастую не соприкасаются с тем, что я люблю как зритель. В современных американских хоррорах, если уж вы о них заговорили, мне импонирует идея социального взгляда, выведения наружу социальных страхов. И если говорить о последних таких фильмах, то, например, «Прочь» мне понравился как раз идеей, тем, как он сначала ведет в ложную сторону наших стереотипов и изъезженной темы расовой дискриминации, а потом открывает совершенно новый пласт – внутренних социальных страхов и ужасов, которые есть в любом обществе, не только американском. Кроме того, если говорить об американской индустрии, она демонстрирует уже такой уровень накопления, когда многие технические моменты для них являются не самоцелью, а инструментом для рассказа глубокой, осмысленной истории.

- В нашем кинематографе, который имеет огромные временные потери в плане технического исполнения, часто какой-то спецэффект является мнимым залогом успеха. Но мы не можем обманывать зрителя, сеть позволяет видеть работы чрезвычайно сильные и технически, и эмоционально, и продать то, что для зрителя является обыденностью, становится все тяжелее. Так что есть много, чему нам нужно учиться. Кстати, в проекте «Гости» я согласился участвовать и по причине того, что это для нас еще один шаг в техническом развитии жанра. Мы не можем вскочить в идущий поезд, мы должны сначала его запустить и научиться им управлять, не боясь возможных потерь и ошибок.

фото: Кадр из фильма "Гости"

- Я не профессионал в этом вопросе, так что могу поделиться только своими ощущениями. Сейчас мы видим молодых людей, делающих какой-то ультрамодный продукт, вмиг взлетающих вверх и также вмиг, одним словом разрушающих свои карьеры, и о них очень быстро забывают. Мы понимаем, что это рулетка – колесо быстро прокручивается и приводит либо к быстрому успеху, либо к краху. Это такие fast money, fast fashion, fast food, fast личность. Но человеку, как вообще животному, свойственен страх смерти. И один из способов более-менее оградиться от этого страха – это причислить себя к общности, частью которой человек себя ощущает. Так он чувствует, что защищен этим бессмертием, этим постоянством. Например, одной из отличительных черт русского общества является причастность к своим соседям. Людям в большинстве своем важно, что о них подумают, они боятся зависти, поэтому у них, например, много черных машин, чтобы было как у всех. И в данном случае эта причастность к социуму дает возможность почувствовать себя больше, чем ты есть на самом деле. Семья – такой же неоспоримый фундамент причастности к большому обществу, это возврат к фундаментальным основам. Трудно в нашей стране объективно говорить о религии, потому что ее история очень специфична, к тому же у нас многонациональное светское общество, и религия не является главным объединяющим явлением. И в этих рамках именно семья – та мощная энергия, с помощью которой хочется защититься, чтобы не чувствовать себя одиноким.

- У нас еще много вопросов связано с этой непростой сферой, многие к церкви как к институту относятся настороженно, сами решают для себя, во что они верят. Это, кстати, тоже интересная тема. Что, например, показал чемпионат мира по футболу? То, что мы можем выступать командой, но все равно решения принимает какая-то личность. И эта вера в личность, которая вдруг сплачивает всех, у нас по-прежнему сильна. И это такой, мне кажется, знак нашего пространственно-временного среза. Часто общество, народ выступает единым движением, но сейчас есть огромный запрос на пассионарность. Все готовы сплотиться вокруг одной личности и волнуются, как дети, когда этот пассионарий не оправдывает своего предназначения. Это все прекрасно изложено Гумилевым. Просто сейчас мы находимся на определенном витке. Нужно это понимать, ждать, искать в себе силы, не быть холодным, безразличным, апатичным в тех жизненных обстоятельствах, которые нас окружают.

- Это относится к моей фактуре, в этом нет ничего удивительного: если у тебя глубоко посажены глаза и длинный нос, тебе так или иначе Мефистофеля в какой-то момент играть. Это меня заботит ровно настолько, насколько подстегивает брать разный материал и пробовать себя в разных жанрах, чтобы не кристаллизироваться в одном состоянии. Я выбираю проекты по принципу интересно мне или нет, есть ли что еще сказать на эту тему. Это внутренняя актерская кухня, которая принимается мною как данность.

фото: Кадр из фильма "Гости"

- Честно говоря, я себя в комедии иногда чувствую очень неуверенно. Существует национальный юмор со своими особенностями. Нас еще в институте учили, что юмор французский и русский схожи именно в том, что ситуативны. В отличие от английского юмора, где все строится на логическом абсурде. Комедия – это коллективная работа, когда меня как артиста ставят в ситуацию, где мне не нужно придумывать смешное лицо, а нужно существовать и верить в то, что происходит вокруг. Мне это интересно, но я прекрасно понимаю, что эти условия мне больше необходимы, чем многим другим артистам, обладающим для этого специальной фактурой, настроением, знающим какие-то ключи для того, чтобы зритель смеялся просто от приподнятой брови. Очень много тонкостей. Но это мое внутреннее ощущение. У меня долгое время было состояние, когда я боялся тяжелых мотоциклов, не знал, как ими управлять. И вдруг в какой-то вечер все мое существо осознало, как это делается, где у такого мотоцикла баланс. И в жанре комедии у меня то же самое: я опасаюсь, что мотоцикл упадет и придавит мне ногу. Может быть, в какой-то момент я проснусь и пойму, что жанр – мой, и я теперь могу все.

фото: Спектакль "Примадонны"

- Как тогда говорил Женя, это была «выходка», да.

- Это было не общее мнение. Для того, чтобы судить о шоу, его, конечно, нужно посмотреть, потому что поверить в то, что это реально выходило на федеральном канале, невозможно. Это был суперхамский проект, но многие вещи были восприняты зрителем всерьез, а это была жесткая сатира. Может быть, где-то и была перейдена грань, но это было сделано сознательно. Сам проект, на мой взгляд, в какой-то момент пошел на поводу технического производства. Я имею в виду сроки выпуска, подготовки. Началась гонка, мы в день снимали по несколько скетчей, было много переодеваний, и мы, честно говоря, просто не успевали временами подумать, элементарно собраться и разобрать, что происходит, от чего, возможно, нужно отказаться, оставив только 100%-ный материал. Но это наши российские реалии производства. Какие-то вещи выигрывали только за счет того, как они были написаны. И Евгений Писарев там был блистателен, я плёлся далеко позади него.

- В зависимости от материала. Этот материал заранее был сделан так, чтобы его все ругали, для того, чтобы вызвать возмущение, а через него – обсуждение и диалог. Так что мы были к этому готовы. Если говорить в целом про другие проекты, то я всегда отслеживаю зрительские отзывы, слежу за реакцией. Я рад, что у нас существуют социальные сети. Можно к этому относиться по-разному и говорить, что нас оценивают непрофессионалы. Но нельзя забывать, что кино делается для зрителя, а не для собственных просмотров. И тут я, как у Чехова, когда хвалят - приятно, а когда ругают, переживаю. Я читаю рецензии на кино и всегда с радостью жду BadComedian, чтобы был разнос так разнос.

- По-моему, это прекрасно и всегда смешно. Глупо зарывать голову в песок и говорить, что люди вообще ничего не понимают в кино, а смотрят только эти обзоры и высказываются по ним. Умные люди, которые хотят сложить собственное мнение, конечно, фильмы смотрят. И такое собственное мнение всегда вызывает большее уважение, чем стадное «не смотрел, но осуждаю».

- На моей памяти происходило становление не только русского кино, но и русского театра в том смысле, что я помню времена, когда в театры в залы на 400 человек ходило 30, иногда в каких-то массовых постановках актеров было больше, чем зрителей в зале. То, что назвалось новой драмой, когда после 1990-х, в нулевые, вдруг стало нестрашно и честнее ругаться матом со сцены, чем говорить стихами, было выходом для театра, но, на мой взгляд, сыграло в итоге плохую службу. Театр как структура – это явление живых людей перед живыми людьми. С необходимой мерой условности, которая стала все больше разрушаться, театр стал входить в жизнь зрителя, вставать на его уровень, что, как мне кажется, быстро его обеднило. И кризис театра, который, на мой взгляд, сейчас происходит, заключается в потере общего языка со зрителем и обусловлен именно тем, что зритель не хочет видеть на сцене самого себя, ему это уже не интересно. У зрителя жизнь часто бывает богаче и разнообразнее, ставит перед ним больше конфликтов, внутренних противоречий и вопросов, чем иногда выводится на сцене. В этом смысле кинематограф с его экраном, который уже условность, дает мне как зрителю больше пространства для погружения, поиска гармонии в моей не самой гармоничной жизни. У нашего кинематографа еще много не взятых вершин. Многие создатели до сих пор восхищаются нарисованным дымом на экране, все рисуют его и рисуют, но не пользуются уже набранным ресурсом, тем, что студия уже рисовала такой дым, и уже, наверное, стоит рисовать воду. Мы создаем велосипед за велосипедом и стоим на месте. Можно перечислять тысячи причин, почему так происходит – от нашего менталитета до структуры и условий создания кино, когда все упирается в финансы, а они тянут за собой огромное количество вопросов, людей, отношений, и все тонет в этом тяжелом процессе.

- Безусловно, но не только она. С открытием интернет-каналов обнаружилось, что иногда авторы, которые ругались на то, что у нас есть цензура, что невозможно ничего сделать, сами находятся в заштампованных рамках, и дело не в бюрократии, а в отсутствии идеи. Но именно уход телевизионных проектов, сериальной продукции в интернет сейчас - такое окно, в котором есть надежда. Может быть, именно так найдутся те, которые начнут смело что-то делать, не оглядываясь назад. И в этом смысле время сейчас благодатное, время для храбрых, безрассудных, не боящихся ошибок и не боящихся побед, зачастую представляющих большую опасность, нежели ошибки.

фото: Кадр из фильма "Изображая жертву"

- Оно было, но это было не общее движение, скорее, такой кристалл, по которому ударили сверху, и он рассыпался на много разных частиц, став основанием, плодородным слоем, на котором сейчас можно что-то попытаться вырастить. Но сейчас возможно напрямую общаться со зрителем, и победа оценивается не статистикой – сколько заработало твое кино (сейчас это не показатель, мы знаем, что все может зависеть от договоренностей), а количеством реальных просмотров фильма. Именно это залог успеха или неуспеха.

- Это, видимо, моя личная карма: есть много проектов, как минимум четыре, которые были сняты и не выпущены. В прошлом году у меня было семь работ, рекордное количество для меня, но все они в какой-то сумеречной зоне. Так что грешить и говорить, что я сижу без работы нельзя, потому что ее было много. Сериалов было больше, с полным метром отношения складывают сложнее, но постепенно фильмы выходят на экраны.

- Мне был близок этот проект со стороны как раз-таки мужской. Меня поддостала ситуация, что женщинам иметь любовника или мужчинам – любовницу стало нормой, что это уже даже не событие, а какая-то легкая шалость. От этих изменений в нашем обществе немного подташнивает. Может быть, кому-то комедийный жанр «Любовниц» покажется предсказуемым, но сама тема мне представляется очень смелой, наконец о ней хоть кто-то сказал. И мне эта работа дорога тем, что я выступил не только со стороны обвинения в сторону нечестивых мужчин, но и со стороны разоблачения женщин, которые на это соглашаются.

- Нет, я оставил сцену.

- Это мое личное настроение. Театр – это служба, а служба меня тяготит, это свойство моего характера. Я с радостью отдал этому достаточно много времени, но сейчас служить театру я не могу просто в силу возраста в хорошем смысле, такой у меня жизненный этап. Все спектакли, в которых я принимал участие, мне были дороги, я мог оставить себе какие-то проекты на договорной основе, но в то же время не мог отказаться от других. Это тоже предопределило мое решение: я порвал со всем, чтобы не лицемерить.

фото: Russian Talent Agency

- Пока не согласился бы, но все меняется. Конечно, я скучаю по сцене, но по общему состоянию – совсем нет, и киноэкран сейчас мне ближе, интереснее, он для меня какая-то неисследованная область и будоражит фантазию, желания, смелость. Очень многое еще не испробовано, хочется рискнуть. Для меня есть примеры актерских работ в кино, которые я не понимаю, как были созданы.

- Все, что делают Дэниел Дэй-Льюис или Хоакин Феникс.

- Я все еще под огромным впечатлением от фильма «Нефть», но «Призрачную нить» посмотрю обязательно. Когда мы учились, был такой спектакль «Макбет» у Някрошюса, где после финала зрительный зал какое-то время молчал и не мог хлопать, впечатление было настолько сильное. И я помню ощущение, когда мы вышли из театра с моими товарищами и молча шли по улице, понимая, что завтра мы идем плясать в каких-то костюмах, мы еще в начале пути, амбициозные, горячие, начинающие. И это ощущение – сколько всего впереди – тогда было двойственным. Многие актерские работы, киноработы, являются вершиной, до которой еще долгий путь.

- В данном случае я фаталист. Если сложится – хорошо, нет и нет. А грезить можно, оставляя свои пожелания в записной книжке.

- У меня сейчас к кино отношение образовательное, как к обязательной программе, а не как к источнику зрительских впечатлений. Из последнего просмотренного, что произвело на меня огромное впечатление – «Макбет» Орсона Уэллса, «Слово» Карла Теодора Дрейера и, конечно, «Книги Просперо» Питера Гринуэя. Последний поставил для меня точку в произведении Шекспира. Кто-то однажды сказал, что ты с произведением до тех пор, пока можешь вступить с ним в диалог. Вот после фильма Гринуэя мне по поводу «Бури» сказать нечего, так как в этом фильме сказано всё.

Фото: Влад Локтев

-Серьезно? А я-то думаю, зачем тебе диктофон. Так о чем речь?

-Обалдеть. А я в искусстве вообще только и занимаюсь, что модой.

-Нет, скорее, делаю их модными.

- (Хохочет.) Просто я почти всегда снимаюсь в своей одежде. Порой до дрожи довожу художников по костюмам. Педагоги в моем родном Щукинском училище внедрили в меня мысль, что характер персонажа во многом зависит от костюма. Он формирует пластику, характер, настроение. У персонажа сразу появляется бэкграунд, потому что можно себе представить, где и как он эти вещи доставал. И это иност ранное слово, выбивающее у наших соотечественников слезу, – лук – является предметом поиска, часто очень напряженного. Но самые большие сложности вызывает прическа.

-Конечно я! Иногда приходится рано поутру уезжать первым «Сапсаном» к мастеру в Питер, чтобы вернуться в Москву к вечернему спектаклю. Потому что руки именно этого мас тера помнят все нюансы прически. Я на эту тему псих.

-С этим у меня, как у Счастливцева в пьесе «Лес»: пытался, да перья растут.

-В сериале «Доктор смерть», например, костюм скопирован минскими художниками с английской твидовой классики. Это моя любимая винтажная пара пятидесятых: получилось точное попадание по форме. Длина брюк вымерялась очень вдумчиво, на грани идиотизма и стиля.

-Нет, просто со временем я все больше убеждаюсь в том, что слегка стертая граница между тобой и твоим персонажем очень выручает. Тогда публике почти незаметны швы, которые называются актерскими приемами.

- Думаю, это зрителям решать. Есть те, кто видел только «Жертву», а есть и те, кто посмотрел сначала сериал «Хиромант» или «Билет в гарем» (какие названия!), а потом уже увидел фильм Серебренникова или «Мушкетеров». Но мои сериалы им все равно нравятся больше.

Фото: Влад Локтев

-На поклоны выхожу! На самом деле я занят сразу в четырех пьесах – в «Примадоннах», «Пиквикском клубе», «Старшем сыне» и в том самом «Лесе».

- Что ты, это не имело никакого отношения лично к Кириллу и иметь не могло. Напротив, Кириллу дан уникальный дар найти красоту там, где она сокрыта от поверхностного взгляда. Это его неповторимый способ диалога со зрителем, что иногда имеет невероятную силу воздействия. В этом магия его таланта. И красота.

-В порно не может, только в эротике.

-Ну, я слава богу, не видел. Я просматриваю только кинокартины 6+. Поэтому мне нравятся индийские фильмы.

Фото: Влад Локтев

-В том, что главный злодей там прост и смешон. Он и есть то самое воплощение зла, которое точно будет наказано. Это наивный подход, но таким он и должен быть. Любимая уловка современных режиссеров, когда зло скрывается за мнимой красотой, для меня сомнительна. С красотой вообще произошла печальная история. В какой-то момент она стала разменной монетой для рекламы. Ею безраздельно завладели маркетологи. И тогда художники от нее просто избавились. Теперь нам нарочно показывают гениталии. Или делают какую-то нарочито кукольную картинку, но ты понимаешь, что сейчас начнется что-то страшное. Проблема в том, что художники придумали эту фигню уже давно, с тех пор она себя уже съела, изжила и уперлась сама в себя. Все мое существо, наоборот, зовет меня вернуть красоту. Мы же забыли об элементарных законах гармонии. Я за то, чтобы зритель приходил в кинотеатр с ощущением безопасности, зная, что ничего плохого с ним не случится, что он переживет эмоции, которые сделают из него человека.

- Конечно. На самом деле фотосессия для MAXIM оказалась самой гармоничной: белый цвет отлично подобрался к белому цвету, чего раньше никогда не случалось. Мои образы обычно создаются из трудносовместимых вещей. Или до того совместимых, что становится смешно. Например, косуха и джинсы-бананы. Люди замечают, что девяностые уже давно кончились, а ты ходишь в таком виде на полном серьезе.

-Смотрю, но редко. Только ради того, чтобы обсудить с друзьями модный фильм, ты вынужден пропускать через свой мозг всякую дрянь. А ведь это совершенно необязательно. Если жизнь уберегла меня от встречи с каким-нибудь маньяком, зачем мне идти смотреть о нем кино? Можно заработать себе какой-нибудь невроз за свои собственные деньги.

-Никогда! Для меня до сих пор в этом деле больше сомнений, чем уверенности. Я доверяю только своей интуиции.

-Мои дети. Они смотрят на меня и говорят: «Папа, это очень странно». И бывает, что именно это я и хотел услышать.

-Дизайнер Леонид Алексеев, соратник по очень многим картинам. В нем английская дотошность соединяется с отчаянным хулиганством. Когда все ходят в этих чудовищных зауженных джинсах, он выпускает коллекцию клеша. Каково?

-Ох... Слава богу, я нахожусь в нише актерского существования, так что могу себе иногда позволить лакированные, белые, с красными внутренностями, длинноносые полуказаки. И взятки гладки! Так что мой стиль – это его отсутствие.

- Нет, никогда! Она – абсолют, гений. Спорить бесполезно. Если хоть какая-то крупица ее размышлений о моде изредка божественной росой спускается к тебе с небес – ты счастливый человек. Ты не споришь, только внимаешь.

Фото: Влад Локтев

-Секрет в том, что люди встречают не меня, а иллюзию. Это не я. Персонаж, с которым фотографируются, – это не больше чем вырезанная из картона фигура. Самый действенный прием – вежливость. Становишься абсолютно прозрачным. Хорошие манеры позволяют исчезнуть, испариться, улететь на другую планету.

-Ощущения потрясающие. Ты получаешь страшное оружие – грацию. Высокий каблук фантастически исправляет любые нелепости человеческого строения.

-Что ты! В этом спектакле потрясающая по своей цельности и точности работа Светланы Калининой, мастера театральных превращений и большого художника. Единственное мое хулиганство – я отказался от помощи гримера и сам все делаю: три разных мейкапа к трем платьям. Моя самая любимая история случилась на гастролях в Хан ты- Мансийске. Минус тридцать семь, я захожу в маленький магазин и начинаю выбирать тушь, громко комментируя, что мне подходит, а что – нет. Видел бы ты лица продавщиц!

-Нет. Во-первых, я боюсь сильной продолжительной боли. Во-вторых, я не делаю татуировки по эзотерическим причинам. Мне кажется, они блокируют связь тела с окружающим миром.

-А она изменит, даже не заметишь этого.

- Недопустимо считать, что в стиле что-то недопустимо.

Фото: Влад Локтев

Cosmopolitan 04 января 2014

Не склонный к откровениям актер Юрий Чурсин честно рассказал нам о том, почему ему нравится разрушать стереотипы, играть смешных злодеев и чувствовать себя мушкетером.

- Недавно ты сыграл Атоса в «Трех мушкетерах». Сложно было играть персонажа, которого все мы знаем и любим с детства?

- Первое, что я сделал – попросил профессионалов составить астрологическую карту Атоса. Для меня астрология является ключом во многих вещах, привносит глубину, создает внутренний настрой. В результате я фантазирую, как проходило детство героя, какими были отношения с родителями, как он воспринимает мир. То есть речь идет скорее об астропсихологии.

- Ты очень серьезный. А в детстве играл в «Трех мушкетеров»? Ну вот когда шпаги, усы, «тысяча чертей» и никакой астрологии?

- Конечно, играл. У нас ребята разделялись на Д’Артаньяна и Михаила Боярского, то есть было два главных героя: Д’Артаньян и отдельно Боярский.

- Какой новаторский подход! И кем же ты был? Давай угадаю – Боярским?

- Если честно, не припомню, чтобы я занимал какую-то позицию, потому что до меня успевали распределить все роли. Всегда со стороны смотрел. Может быть, небеса смилостивились надо мной — не наигравшись тогда, я имею возможность продолжить сейчас. У нас на съемках так и обстояло дело: мы были теми мальчишками, которые играли в трех мушкетеров. С восторгом надевали костюмы, хватались за шпаги и не упускали случая задеть ими друг друга. В любой момент можно было поездить на лошади. И были обеды с разламыванием сыра и заеданием его виноградом! Одним словом, вели мы себя чрезвычайно по-мушкетерски.

- Ради того, чтобы играть во все эти игры, ты и стал актером?

-Дело в том, что искусство – это соломинка, через которую человек может выбраться из комфорта и начать эволюционировать, развиваться. Часто в театре и кино и актер, и зритель встречается с обстоятельствами, в которых он никогда больше бы не оказался. Ему дается пища для осмысления своих ассоциаций. И в этом магия.

- Согласна, но вряд ли ты думал такими сложными категориями, когда, будучи подростком, выбирал профессию?

- Ну, в общем, да. Меня увлекли студенты-практиканты, которые приходили к нам в школу из театральных институтов. Они давали уроки актерского мастерства, ставили школьные спектакли, занимались с нами тренировкой внимания и всеми теми штуками, которые проходят на первом курсе. А потом в старших классах появился предмет психология.

- Так ты давно увлекаешься психологией?

- На тех уроках мы выполняли разные тесты, которые, скорее всего, и явились первой ступенью к моему поиску более объемного взгляда на жизнь. Я очень интересовался всем этим и с удовольствием посвящал время занятиям, пока мои одноклассники гоняли мяч во дворе.

- А психологические знания помогают играть негодяев?

- Знаете, если приходится играть совсем уж подонков, стараюсь находить в них юмор. С мерзавцами всегда хотелось дойти до того предела, за которым становится смешно. Мне интересно в злом характере отыскивать трогательные черты, в добром – какие-то человеческие ошибки или заблуждения, а в сложных персонажах – простоту. Манит объем, который дают противоположности.

- Ты ставишь себя на место зрителей, можешь увидеть себя их глазами?

- В процессе работы нет, потому что не могу оказаться одновременно на сцене и в зале. Однако многие вещи воспринимаю как зритель. Хочется восхищения, а не покоя. Не люблю скучные спектакли.

- Что изменилось в жизни, когда родился сын?

- Провал в детей – мощное впечатление. Ты вспоминаешь себя в их возрасте. Понимаешь, что они чувствуют – и эти чувства возрождаются в тебе.

- У тебя есть какие-то особенные взгляды на воспитание?

- С одной стороны, какие-то вещи совершенно не зависят от родителей, потому что у каждого ребенка свой характер, и мы лишь должны быть внимательными к нему и создавать условия для развития индивидуальности. А с другой, мы несем ответственность за его впечатления, потому что во многом они зависят от взрослого.

- Много лет ты сотрудничал с Кириллом Серебренниковым, играли в МХТ им. А.П. Чехова в нескольких его спектаклях, а потом ушел из них. Почему?

- Я очень благодарен Кириллу за энергию, которую он передал мне, за бесценный совместный опыт. Но каждый из нас развивается по-своему. Во многом мотивацией стала моя внутренняя перемена. Какие-то грубые вещи, ни с того ни с сего взрывающие мозг зрителя, стали мне неинтересны. Я уже не могу однозначно выступать за такую ломку сознания. И предъявление мировой несправедливости с бухты-барахты для меня вдруг оказалось спорно. Теперь мне кажется, есть множество других средств, более мягких, через которые стоит прорываться к сознанию людей и толкать их к развитию.

- Например, каких средств?

- Например, красота, которая сейчас не в чести из-за все того же грубого взгляда на происходящее. Она стала ассоциироваться с рекламой, с привлечением внимания для продажи. Поэтому в театре, да и в других видах искусства, с ней боятся связываться, чтобы не подкупать зрителя якобы дешевой монетой. Когда долго в этом находишься, ощущение красоты стирается, забываешь, что это вообще такое, перестаешь владеть этим инструментом. Все-таки хочется иметь дело с красивыми персонажами. И даже неважно, чем они занимаются.

- Помнишь, герой «Бойцовского клуба», разгромив во время поединка симпатичного соперника, сказал такую фразу: «Мне просто хотелось разрушить что-то красивое». Вам чуждо такое настроение?

- Мое разрушение – это разрушение стереотипов. Не люблю устоявшиеся формы буквально во всем. Когда мне что-то становится понятным, сразу хочется чего-то нового. И жизнь преподносит всякие сюрпризы, чтобы ты не спал.

- Ты производишь впечатление настороженного интроверта. Не доверяешь людям?

- Я всегда был интровертом. В этом есть влияние воспитания, установок из детства и, конечно, характера, с которым родился. Я не очень общительный человек.

- Не скромничай.

- Конечно, я мечтаю быть открытым. И еще — ни на чем не зависающим, абсолютно беспристрастным человеком. Но это невозможно, потому что есть законы кармы, есть законы города, в котором мы живем. Но можно оставаться самим собой – и в джунглях, и на приеме у английской королевы.

Интересные роли Юрия Чурсина:

«Три мушкетера», 2013, Атос. Благородный герой в новой 3D-экранизации знаменитого романа Александра Дюма. В прокате — с 14 ноября. «Бригада: Наследник», 2012, Бессо. Беспощадный киллер и главный злодей в продолжении популярного телесериала. «Изображая жертву», 2006, Валя.

Молодой человек, подрабатывающий в милиции участием в следственных экспериментах, в фильме Кирилла Серебренникова по пьесе братьев Пресняковых.

Беседовала Ольга Максимова

"Известия" 13 ноября 2013

Актер Юрий Чурсин — о новом фильме «Три мушкетера» и о том, почему в МХТ никогда не будет скандалов.

С 14 ноября в прокате «Три мушкетера» — фильм Сергея Жигунова по мотивам бессмертного романа Александра Дюма. Картина также выйдет на телеэкраны в формате сериала. В роли Атоса — Юрий Чурсин, один из ведущих актеров МХТ имени Чехова и театра «Табакерка». С Юрием Чурсиным встретилась корреспондент «Известий».


— Часто актеры говорят, что не будут смотреть фильм, в котором снимались.

— Я видел черновую сборку полного метра и, конечно же, буду смотреть сериал. Обязательно. Мне интересно видеть конечный результат.

— Каков ваш Атос? Что было для вас главным в этом герое?

— Мне был очень интересен материал и сама работа с Сергеем Жигуновым. Но судить о том, каким получился Атос, пока не могу. В полнометражной картине и сериале у этого персонажа может быть разная, непредсказуемая динамика. Думаю, в полном метре мой герой оставит больше вопросов, чем ответов. И, может быть, полный метр и сериал будут совершенно разными, самостоятельными произведениями.

— Жигунов говорил, что хотел собрать ансамбль актеров высокого уровня, чтобы не обучать их на съемочной площадке.

— Да, ничему не пришлось учиться с нуля. Во-первых, очень мощный фундамент был заложен кафедрой движения Андрея Дразнина и Андрея Щукина в школе-студии МХТ. Они научили быстро ориентироваться в экстремальных условиях, будь то прыжки с высоты или сценические драки. Во-вторых, помогла школа Андрея Ураева по фехтованию, настолько подробная и многогранная, что сцены боев воспринимались как подарок свыше. В-третьих, у нас были французские постановщики боев. Удивительные! Профессионалы мирового класса. Каждый бой был сложнейшей игровой сценой. Стиль фехтования выстраивался на основе индивидуальных черт характера персонажа.

Только добрые слова о наших каскадерских группах — захватывает дух при взгляде на эту работу. Без них не было бы ни Атоса, ни Портоса, ни Арамиса. Был бы только д'Артаньян, потому что Мухаметов всё делал сам, кроме, кажется, двух сцен, по-настоящему опасных. К остальным он никого не подпускал. Проклятый гасконец! (смеется).

Жигунов создал все условия для глубокого погружения. Атмосфера на съемочной площадке была очень профессиональной и очень хулиганской. Всегда были в нашем распоряжении учебные шпаги и свободные лошади, поэтому в перерывах между съемками мушкетерская жизнь не останавливалась.

— На ваш взгляд, Дюма современен сегодня? Насколько актуален девиз «Один за всех, и все за одного» в век индивидуализма?

— В век персонификации. Но это не мешает многим людям воспринимать этот девиз не только как книжную цитату — у каждого есть человек, которого понимаешь очень хорошо. Иногда таких людей, увлеченных одним делом, одной идеей, — двое или трое.

— Ваши герои всегда неоднозначны — и в театре, и в кино. Вы сами выбираете такие роли или всё определяет режиссер?

— Всё решается в процессе обсуждения. Прежде всего я определяю, нравится мне сценарий или нет. Иногда один и тот же материал можно представить в разных контекстах. И если мое видение будущего героя совпадает с представлением о нем режиссера, оператора, художников по гриму, костюму, группы, которая будет превращать это в кино, тогда при взаимном согласии всё и происходит. Плюс срабатывает охотничий азарт пробовать себя в новом материале.

— У вас есть любимый режиссер или режиссер, для которого вы — любимый актер?

— Я всем режиссерам доверяю, не могу кого-то выделить. У меня очень открытое состояние, мне нравится вступать в диалог: и кино, и театр — это коллективное творчество. Когда есть любимая профессия, огромное удовольствие общаться с единомышленниками.

— Сейчас то в одном, то в другом театре вспыхивают конфликты. Но МХТ имени Чехова на удивление стабилен.

— Это, наверное, потому, что МХТ — своего рода академия и все, кто сюда приходит, служит ей. Любой конфликт спровоцирован тем, что кто-то говорит: это мое, а другой — нет, это мое. В любом контексте. Даже если речь идет об идее. В МХТ главенствует академия, единица, которая принадлежит высшему порядку, поэтому этот порядок сохранится здесь всегда. Ничего не изменится.

— Вам бы хотелось когда-нибудь руководить театром? Быть режиссером?

— Я вообще стараюсь не мечтать. Зачем тратить свое время на иллюзии? Цель одна — жить. Просто жить. То есть как можно шире видеть вокруг себя и понимать суть вещей как можно глубже. Это единственная амбиция.

— Кино и театр — разные вещи, которые вам удается совмещать. К чему больше лежит душа?

— Душа больше лежит к кино как к процессу создания. И душа больше лежит к каждодневной практике, которую дает театр. Сложный вопрос. Я не могу пока отдать предпочтение чему-то одному. Как однажды тонко заметил актер Дмитрий Ульянов, в кинематографе важен сиюминутный метод, сиюминутное творчество, процессу закрепления и запоминания отводится мало места. Голова должна работать очень четко. И если твое сознание не сконцентрировано, то процесс доставляет только беспокойство и перестает быть творческим.

Театр же состоит из того, что вся твоя психофизика исполняет партию по нотам, в твоей воле только подключить к ней человеческую искру. И это две очень необходимые для артиста грани — этюд и закрепление. Я пока еще многому учусь и в театре, и в кино.

— Как удается держать себя в форме? Отдыхать? То, что вы не любите общаться с журналистами, тоже часть вашей защиты от внешнего мира?

— Нет, это черта моего характера. Я просто от природы очень застенчивый. Но, если честно, просто пытаюсь не уставать. Когда заканчивается одна деятельность, начинаю заниматься чем-то другим и в этом нахожу отдых. Но это как у любого человека — думаю, что этот вопрос мало кого интересует.

— Тех, кто ценит вас как актера, интересует.

— Но я перестаю быть актером сразу после спектакля или съемки. Моя жизнь как человека — обычна. К персоне, которая существует в голове у людей под именем Юрий Чурсин, я имею мало отношения. Общественный интерес к актеру как к публичной фигуре можно воспринимать не более, чем как издержку профессии. Это всё сиюминутно и эфемерно.

— Хорошо. А какова ваша социальная жизнь, может, на выборы ходили?

— Я не очень компетентен в вопросах политики, а обществу могу быть полезен только тем, что делаю в рамках своей профессии — то, какую энергию артист посылает зрителю, имеет огромной резонанс — и эмоциональный, и социальный. Я осознаю эту ответственность и не перестаю работать над собой.

Беседовала Анна Позина

- В себе нового ничего не открыл. Работа была достаточно отстраненной от самого себя, никаких связей не было. Было новое. К примеру, наконец-то освоение езды верхом. Чтобы не трястись в седле, не быть сбрасываемым. Каскадеры сказали, чтобы научиться ездить, нужно чтобы лошадь сбросила тебя тридцать раз. Меня она сбросила только три раза. Так что пока у меня есть какой-то "запас". Прекрасная работа с группой Мишеля Карьезе – прекрасного мастера своего дела, который ставил бои. Он великолепный мирового уровня мастер - художник своего дела.

- В Санкт-Петербурге – какая-то часть в Кронштадте, практически половина – на территории Чехии.

- Ремейк снимается на сценарий, по которому был снят прошлый фильм. Фильм Жигунова снят по книге, по роману. Ремейком никак назвать его нельзя. Это самостоятельное произведение, никак не соотносящееся, не соперничающее с предыдущими работами, находящее в другом форматном разрезе. Их нельзя сравнивать. Это произведение о другом, несущее свои смыслы. Но, разумеется, при просмотре возникают какие-то места, которые для людей, которые 30 раз видели фильм Хилькевича, зазвучит музыка про лилии или "Ах, боже мой, ах, боже мой". Но аудитория, которая уже будет составлять уже более половины зрителей, уже не так проникнута прошлым фильмом, будет видеть свой смысл.

- Конечно, есть фразы, которые были заложены в романе. Но чтобы целенаправленно что-то повторяло характер, такого не было. И те вещи, которые возникали в голове в качестве сравнения, ведь когда что-то делается, ты очень хорошо знаешь прошлую работу, внутренний контроль подсказывал, что повторений никаких нет.

- Да. Двухмесячная подготовка, может быть, даже многогодовая подготовка непосредственно самого Жигунова – я знаю, что это его давняя мечта, может быть даже места детства и любовь к роману – дала такой эффект, который я на своем профессиональном пути не очень часто встречал. Это когда режиссер знает абсолютно все: до поворота головы, до взгляда, до реплики, до каждого слова. Когда режиссер проверяет текст на слух, прося кого-нибудь читать текст, и при этом проверяет насколько все лаконично, насколько каждое слово следует за другим. Естественно, при таких условиях предлагать что-то новое, как-то изменять характер или как-то изменять действие очень сложно, а в данном случае и невозможно. Требовалось очень определенное, очень сфокусированное, очень конкретный смысл, который вкладывался в этот фильм. Поэтому никакие "допуски" не были позволены. Все шло по рельсам. Невозможно было сбиться с пути.

- Во-первых, сериал снимался изначально. Там есть огромная развернутая история каждого персонажа – от начала формирования его характера, с кульминацией и завершением. Все приходит к логическому концу, и внутренние интриги, и множество раз меняясь. И, естественно, что 10 серий очень сложно укладываются в два часа. Некоторые вещи в этом фильме являются просто намеком, таким раздражителем, чтобы заинтересоваться и смотреть сериал, что я категорически всем советую.

– Такому сценарию и такой команде, которая была у нас, можно только позавидовать. Мы скучаем друг по другу, созваниваемся. Это потрясающее погружение в материал: были и шпаги, и лошади, и влюбленность Арамиса, и чревоугодие Портоса, и верность д’Артаньяна… И на все это можно было смотреть глазами Атоса. Я под огромным впечатлением.

– Она такая же новая, как и старая: это произведение, которое всегда ставили и будут ставить. Это сценарий – по литературному произведению Дюма, а не с теми текстами, которые были у Хилькевича (Георгий Юнгвальд-Хилькевич поставил фильм “Д’Артаньян и три мушкетёра” в 1978 году. – Прим. авт.). Их сравнивать трудно. Старый фильм – это такая музыкальная приключенческая комедия. А здесь – чисто приключенческое кино. Нет песенных хитов, никто не будет их петь в кабаках. Но есть собственные достоинства – были поставлены фантастические бои! Фильм снимали в разных местах – на берегу Финского залива, в Петергофе, в чешском городе Вальтице. Например, когда скачет д’Артаньян по булыжной мостовой – за ним католический храм. И это снято в кино! Это вызывает невероятное ощущение!

– Он очень жесткий, требовательный. Ни шага влево или вправо! Работа им проведена громаднейшая. Он серьезно относится не только к актерской игре, но и ко всем другим моментам: фехтованию, езде на лошади…. Если ты вдруг где-то подпрыгнул на седле – может это воспринять как брак. У другого режиссера это за тебя выполнил бы каскадер.

– Не все. Были русская и чешская каскадерская команды и французские фехтовальщики, которые обучали нас фехтованию.

– Я не очень люблю, когда кино – не для зрителей, а для своей команды любителей домашнего видео. Я допускаю, что такое есть, но в тот момент, когда мне нужно больше знать, чем я вижу на экране, то есть я должен понять эту сцену, потому что обязан знать фильм Квентина Тарантино, который сделал подобный монтаж или шутку, – тогда моя голова отключается. Такое кино – не для меня. В то же время произведения киноискусства, например, работы Питера Гринуэя, я могу смотреть, запершись в одиночку, никого не приглашая. Я нахожу в этом эстетическое удовольствие, откликающееся в своей душе – когда идет наложение картинок, смыслов, метафоричность. Но я все же больше люблю, когда меня, как зрителя, обманывают, когда перестаю замечать, как меня вводят в транс. Тогда супергерой на экране – это я и есть. Или когда переживаю падение с самолета или любовь к женщине... Когда меня вынимают из моей жизни и дают прожить жизнь другого героя – это меня всегда манит, мне интересно. В этом и есть большое искусство.

– Я практически ничего не смотрю, на 15-й минуте мозгодробильной картины мне становится скучно. Мне нравится, когда хорошо играют актеры, когда закладывается глубокий смысл. Когда герои произносят одни тексты, а у них в душе творится другое, и я чувствую себя прозорливым знатоком кино, когда это отгадываю. Весь этот обман, флёр – это то, ради чего идешь в кино. В современном русском кино иногда получается, иногда – не очень. Ты видишь, что не хватило времени на подготовку и кино сделано “на коленке”, несмотря на то что в нем работали великолепные артисты, операторы...

– Экспериментов очень много – я согласен. Конечно, провокация, возможность дать зрителю подумать, кинуть эмоциональную косточку – это то, что привлекает. Что сделано нашими коллегами за океаном и какие они творят провокации – этого уже не избежать. Ведь есть Интернет, есть сарафанное радио. Российские картины про тех же ментов на много шагов позади. То есть надо дать зрителю возможность думать. А давать думать – это сейчас в российских сериалах немодно, можно потерять аудиторию. Но это шаткая позиция – между тем, что можно делать, и страхом потерять рейтинг, то есть оказаться слишком сложными для аудитории. Все понимают, что люди уже видели “Трансформеров”, “Мстителей” и их сознание шире, чем тема: “Леонид прожил с Екатериной два года, и их отношения испортились”. Эта формула исчерпана, изжевана. Надо искать что-то другое.

– “Старший сын” – это произведение чрезвычайно актуальное, на мой взгляд. История о том, что дети выросли и хотят оставить своего стареющего отца. Разыграно гениально. Виден характер взрослого человека: он – глава семьи, но, оказывается, никому не нужен. А еще спектакль “Примадонны” – потому что актер Дмитрий ДЮЖЕВ там прыгает в женском платье. Жалко это не увидеть. Я, кстати, тоже там играю в женских нарядах…

Здравствуйте. Спасибо за приглашение. Спасибо, что я здесь.

Как все переплелось? Вот как-то какими-то линиями судьбы все свелось в одно. С какого-то момента появилась такая внутренняя игра, что в паузу между работами, когда можно остановиться и спокойно подумать о чем-то, появляется определенное желание, что хотелось бы сыграть, пожалуйста, вот такую-то роль, какого-нибудь человека из средневековья человека, благородного, с юмором. И какое-то при этом еще внутреннее или внешнее приключенческое движение. Надо сказать, что уже очень много работ, которые вот так откликаются с любовью мне. Спасибо всем пространствам, которые есть. Если есть, кого благодарить, то я всем очень благодарен за то, что все желания сбываются, слава богу. И это был очередной каприз, что вдруг есть возможность сыграть в такой работе странной, которую давно не пробовал. Костюмы и романтика. И вот при первой же возможности все это получилось, так все сошлось. Спасибо огромное Сергею Жигунову за доверие. Потому что было несколько вещей, которые вызывали вопросы с самого начала.

Обыкновенные. То есть, если отталкиваться от произведения, видно, что этот человек, во-первых, тяжелее чем я непосредственно, и физически тоже. Он выглядит тяжелее вообще, по какой-то внутренней массе. Он много пережил, и это какая-то более серьезная роль, чуть-чуть грубее, чем мое физическое тело, в котором я существую. Над этим нужно было работать, то есть, подключать какие-то актерские способности. Но поскольку Сергей Жигунов сам является прекрасным артистом, он, зная актерскую природу, знал и каким образом подтолкнуть. Как ограничить одни выявления и как вывести другие, в какой момент нужно актеру обратить внимание на какие-то вещи или наоборот пустить его в свободное плавание. Вот в таком тандеме работали, не без помощи операторов, которые знали эту задачу и высматривали в той картинке, которая представлялась, определенные черты лица и фигуры. Все это пыталось подловиться. И мастера по фехтованию, которые выставляли характер боя, французские гениальные мастера, французская группа, в которой все занимались созданием этого образа Атоса. Все так переплелось. Как это будет - с нетерпением ожидаем.

Да, прям страшновато. И в то же время какой-то ветер в ушах гудит, потому что уже все сделано и уже не повернуть назад. И воспоминания, которые кружат голову, от съемочного периода, который был пронизан всей этой романтикой, всеми скачками, драками, кутежами, всем каким-то мушкетерским братством. Все это, конечно, невероятно приподнимает дух и повышает настроение.

И у индусов научился, и после "Хироманта". И учусь у индусов до сих пор всяким разным вещам. Потому что знания вещь такая, что… Прекрасный был прочитан мою текст относительно различных ограничений, в котором говорится, что то, что человеку не дается, оно не дается специально, это как будто бы родители, которые ограждают ребенка от того, чтобы он прикасался к утюгу. Это не значит, что ребенок никогда потом не будет гладить. Это значит, что он просто не готов сейчас с ним обращаться. Точно так же и ограничение. То есть в тот момент, когда люди сетуют, что у них нет денег или нет жен или мужей или нет детей…

Успеха.

… успеха - это все всего лишь ограничения, потому что человек к этому не готов. Как только человек к этому будет готов, тут же сразу все дается. Поэтому вот этот момент внутреннего созревания: если ты чего-то хочешь, то нужно приложить к этому какие-то волевые усилия и подтолкнуть себя к предмету твоего желания так, чтобы все пространство открылось, и тебе этот предмет достался. Это все большой процесс, который справедлив, который всегда по какому-то закону существует. Этот закон прекрасен, и слава богу, что он есть, иначе бы мы все оказывались на улице, где падают сверху горшки с фикусом.

И не только с фикусом, да. Вот важно терпение. Для актерской судьбы терпение - такое даже удивительное свойство. Наоборот, актер нетерпелив.

Да, но оно является в первооснове, потому что терпение, вот это вот желание сыграть... Для этого тоже нужно огромное терпение. Это же восхитительные воспоминания о студенчестве, когда все можно, когда у тебя нет ни единой преграды, и ты думаешь, что ты лучший из лучших, потому что ты можешь все, твои силы накоплены, они бурлят. И вот здесь необходимо огромное терпение, чтобы копить эти силы, чтобы верить в свою судьбу, чтобы не разочароваться. Потому что не все сразу дается, не ко всем вещам люди готовы с самого начала. И иногда приходится обладать огромным терпением, чтобы вдруг наконец-то тебе досталась твоя собственная роль, в ней еще не выплескаться до самого конца, распределиться и оставить что-то на будущее. И понять, что это еще не предел и быть готовым к чему-то новому. Конечно, огромное терпение нужно во всем.

Но как этому научиться? Как вы смогли?

Мне кажется, что этому невозможно научиться, это или есть у человека, или нет. Или человек, ударяясь много раз о стены, наступая по-русски на какие-то одни и те же грабли, в итоге приходит к тому, что, наверное, не стоит торопиться. И даже когда торопишься, не стоит суетиться, а когда ты суетишься, не стоит этому придавать большое значение.

Как мудро. У вас даже есть правило о том, что вы чего-то не едите или что-то едите, как-то копите силы, не обращаете внимание.… На что не обращаете внимание?

Не обращаю внимания на собственные какие-то страсти и желания. Стараюсь не обращать внимания, по большей части.

Они бурлят… Нужно со стороны за ними наблюдать и понимать, что они в тебе есть и не отождествлять себя с каждым предметом. Нужно осознавать, что ты такое существо, которое создано таким образом, что если в Уганде происходит революция, то, конечно же, ты можешь выйти на площадь и начать кричать «где же справедливость?». Но при этом это с тобой не соотносится. То есть, не стоит отвлекаться от тех возможностей, которые тебе предоставляет жизнь здесь и сейчас, вот в данную секунду. В чем загадка-то самая большая? В том, что человек отвлекается от этих возможностей. То есть, если вдруг спокойно сесть, дать себе вот эти пять минут, оглядеться вокруг и задуматься о том, что я могу по-настоящему сделать вот сейчас, и выбрать самое лучшее. И сделать это так, как тебе хочется, вложить все силы, сознательно сделать это, не отключая голову до самого конца, в самом лучшем качестве, которое бы ты мог произвести, то жизнь совершенно бы изменилась. И каждый момент бы приносил какое-то невероятное наслаждение и адекватность, то есть осознанность на состоянии. Для этого требуется, конечно, самое главное - не отвлекаться на всякие пустяки.

Их так много в актерской судьбе.

В актерской судьбе в том числе.

По поводу еды, конечно же, в какой-то момент… Но я, на самом деле, не сторонник проповедей по поводу того, чего есть и чего нет, потому что на собственном опыте (поскольку у меня другого нет), я понял, что только жизненная ситуация ставит тебя в такие рамки, когда человек перестает есть мясо, употреблять грубую пищу, перестает курить табак, пить алкоголь и приходит к такому детскому состоянию. Потому что в тот момент, когда ты попадаешь в это детское состояние, ты ни за что на свете не хочешь от него отказаться. Потому что в детстве, когда ребенку вдруг какой-нибудь сердобольный родитель дает… Ну, вот в моей жизни такое было, я был маленьким мальчиком, и мне было чрезвычайно интересно, почему папа употребляет этот золотистого цвета с восхитительной пеной напиток. Конечно же, я хотел, просил его попробовать, это естественно – он с таким наслаждением это делал. Это был, наверное, нектар какой-то небесный. В тот момент, когда он мне дал выпить этот горький, отвратительно пахнущий, мерзкий глоток пива, я понял, что мое состояние детское было надломлено, оно не соответствовала моему, в общем-то, комфортному состоянию. И когда ты приходишь в это настроение, приходишь в эти детские чувства, то ты его ни за что на свете не хочешь разменять на тяжесть, переживание, перерабатывание в себе всяческих ядовитых веществ. К этому можно прийти, только если тебя выводит судьба. Никакая вера в то, что надо, не надо, ни прочтенные книги. Только осознанность. Только понимание. Вот в тот момент, когда ты понимаешь, что это такое, тогда это отходит, иначе никак не получается. И это совершенно не правила для всех, потому что есть множество людей, которые поколениями генетически вырабатывались, создавались для того, чтобы принимать определенную пищу. И если вдруг как-то искусственно изменить организм… Организм - настолько тонкая машина: выйдет из строя один маленький там винтик, и все, все разрушится и все перестанет работать. Поэтому к этому нужно относиться, с одной стороны, прислушиваясь к себе, и, с другой стороны, относясь к себе на вы. Понимать, что этот инструмент, в котором мы живем, эта огромная машина, она очень тонкая, она требует постоянного внимания. И что есть вещи, которые ее очень быстро изнашивают, а есть вещи, которые ей полезны и дают возможность ей быстро регенерировать. при том, что все равно идет, это развитие, и мы все рождаемся, мы молоды, созревшие, стареем… К этому процессу нужно относиться очень объективно, спокойно. И воспринимать в полную силу каждый процесс, который происходит в нас.

Юрий Чурсин. Фото: Ivan Bessedin, 20.09.2013г.

Ну да, так получилось. Так сложилось. Не знаю, это было с детских лет, в общем, с пятнадцати-шестнадцатилетия. Было сначала даже какое-то посмеивание над самим собой, над этой вот страстью к книгам под названием оккультизм. Конечно, сам над собой посмеивался, мол, что ты интересничаешь. Но от этих размышлений никуда не деться. Они как-то приходили сами собой. Стало понятно, что так создан организм, что ты из всего потока информации, которая приходит, конечно, вычленяешь то, что тебе интересно, то, на что у тебя откликается душа. Душа откликалась на это и, конечно, на множество всякой разный информации. И еще недостаточно. И еще, конечно, много лени.

Ну да, очень много. Конечно же, потенциал намного больше, чем он используется. То есть, это не лень, а такая, как бы не стопроцентная собранность. Но стремление большое, огромное стремление.

К сожалению, она сейчас под вопросом. Она в таком зависшем состоянии, поскольку время делает свое. И оно делает свое, как это ни странно не над постановкой Ефремова, а над вещами материальными, над вещами совершенно такими ощутимыми - костюмы, декорации, какие-то занавесы, техническое оснащение. Потому что внутренне это удивительно. Со мной такого не было никогда. Я под огромным впечатлением от этой работы. И горжусь, и благодарен театру МХТ за то, что удалось прикоснуться к такому произведению. Поскольку этот материал был поставлен с чистотой и честностью - не ломался об коленку хребет этой пьесы, а был трепетно, с осторожностью передан (это чувствуется в каждом слове) с желанием хотя бы чуточку приблизиться к гению автора и выявить то, что он имел в виду, на самом деле. Это безграничная тонкость. Повторяются цитаты из этой пьесы просто по отношению к жизненным ситуациям, и это вызывает невероятный хохот. Это такое тонкое, такое точное наблюдение за жизненными ситуациями, которые по-прежнему происходят, по-прежнему встречаешь вот те же самые разговоры и женские хитрости.

Все также она пытается очаровать предметы своих обожаний, и как они теряются. И как они расстраиваются, и как они бросают свою жизнь в омут, и наоборот, как они восхищаются и живут этой любовью. И мужчины, которые слабы, или мужчины, которые сильны, или мужчины, которые переживают уже весь этот период и уже иронически относятся к жизни. Это все есть в произведении «Чайка», это все было поставлено, это все читается, это все в голове, в ушах все это присутствует. Это, конечно, была мастерская работа из-за того, что она не была подчинена никакому времени…

Ваш Треплев такой трепетный был и странный.

Он был всегда по-разному. У меня был один спектакль, когда пришла очень близкий нашей семье человек, помогавшая рождению сына, человек, который рассказывал о рождении. В общем, человек, который, собственно говоря, объяснял, как вот появился человек, и что с ним делать. Весь мой родительский опыт был основан во многом, мотивирован, этим человеком, пришедшим на спектакль. Она посмотрела спектакль. А поскольку это был ввод, и не сразу было понятно, как играть, вдруг я поддался какому-то внутреннему потоку. И мой персонаж оказался чрезвычайно циничным, чрезвычайно злым, не любящим никого и прямо специально пакостившим, уверенным в себе, в том, что он прав. И пакостившем своей матери - таким человеком, который до самого конца гнул вот эту самую железку своей правоты, и в итоге застрелился от того, что все это, конечно, невозможно. Закончился спектакль, мы встретились с этой прекраснейшей женщиной. И я никогда не забуду, она сказала фразу, которая от этого человека совершенно не ожидалось. Она сказала, что таких детей надо в пеленке душить. Вдруг, от этого персонажа. Он трепетный с одной стороны, а с другой стороны, он был всегда по-разному. Когда даже этот человек произнес такую фразу, это значит, что, конечно, во все тяжкие.

Ну, я-то помню вашего Треплева таким романтическим, нервным. Я даже думала, что вы после этой роли во многом в жизни разочаровались.

Он был по-разному всегда сыгран. А в жизни не разочаровался, наоборот каждый спектакль меня только подкреплял в любви к тому, что происходит вокруг, в любви к людям. Потому что к ним легче нужно относиться и все они прекрасны. Насыщал той самой авторской иронией, которая есть в произведении. Ну конечно, последние спектакли вспоминаются с трепетом. Какие-то работы, когда уже пропал страх. Поскольку еще мой мастер Юрий Вениаминович Шлыков открыл ключ моего актерского организма, что если повторить сто пятьдесят раз, то на двести шестьдесят шестой может быть получится. Так создан организм. То есть, есть люди, которые могут годами ничего не делать, выйдут на сцену и ярко сразу вспыхнут, а есть люди, которым нужно много, много, много, много раз повторять, пока до автомата не дойдет, пока потом уже в этом же автомате не забудется, и вот тогда откроется.

Юрий Чурсин. Фото: Ivan Bessedin, 20.09.2013г.

Я этот человек есть. И слава мастеру, что он об этом рассказал. У меня есть ключ, я хотя бы понимаю, как это все работает. У меня есть личный взгляд со стороны, он, конечно, решил судьбу во многом. Это был тот самый спектакль, это были те самые спектакли как раз, двести - там - шестьдесят шестые для меня. Когда уже все в автомате, когда уже все забывается и когда ты можешь видеть себя со стороны. Когда ты не на сцене, а уже где-то в другом месте. Вот это свободное открывшееся состояние - это было, конечно... Очень скучаю по этой работе, и надеюсь, что, может быть, что-то произойдет, и все это как-то и обновится, переродится, и актеры… Опять же, отдавая дань мастеру, Ефремову, еще одна из отличительных черт этой работы была в том, что актеры, кто бы туда не вводился, они не могли потянуть материал на землю, они не могли притянуть материал к себе, а наоборот, поднимались до этого материала. Потому что жизнь наша суетная, и с разными мыслями артисты приходят в театр. И эта работа как раз-таки подталкивала к тому, что наоборот. Она вытягивала к себе, она подтягивала и выводила на какие-то темы, на которые так просто люди не рассуждают только в каких-то чрезвычайных обстоятельствах. И это было гениально, следить за артистами в этой работе - это было восхитительно, это невероятные были труды.

Да.

Да, было дело.

Мотивации моего персонажа была «мы артисты, если у нас это получится, то мы станем состоявшимися актерами». И каждый раз это…

«Примадонны», да. Это великолепнейшая работа, любимейшая работа. Двести шестьдесят какой-то спектакль… Или двести девятнадцатый. Уже не помню. Уже мы каком-то таком устойчивом состоянии.

Женских тайн множество, и они открываются со временем.

Красотка, да. Однажды режиссер этого спектакля Евгений Писарев, хохоча, зашел за кулисы и стал рассказывать, что вышла в антракте женщина и сказала: «Невероятно, какой некрасивый мужчина и какая симпатичная женщина».

Юрий Чурсин. Фото: Ivan Bessedin, 20.09.2013г.

Нет-нет, это во многом справедливо, я уверен в этом. Это прекрасная, очень польстившая мне характеристика. Человек не может себя видеть со стороны. Мое внутреннее ощущение от этой романтичной какой-то, легкой ироничной женщины, совершенно противоположно тому, что зрители видят, по всей вероятности, со своей стороны. Потому что, когда я сказал, что моя героиня такая потрясающая, трогательная такая, Евгений Писарев ответил - циничная, "если не влюблю, то убью". То есть, совершенно противоположная, злая стерва, жестокая. Все как бы по-разному. Развивается внутренне этот персонаж. Пошел уже своей какой-то дорогой. Я никогда, честно сказать, не знаю, как она повернется в следующий раз. Последний спектакль вообще… Так долго ожидалось, что персонаж будет говорить низким голосом. И тут попробовалось несколько сцен на низких тонах. Совершенно, конечно, меняется персонаж. Ну, в практике все. Все, конечно, практика. Восхитительная профессия.

И какой же главный женский секрет открыли? Самый главный?

Женский секрет? Самый главный? Когда женщина не боится мужчину, это самый большой манок для мужчины.

То есть, когда у женщины в глазах есть ироничное «ну и что ты мне можешь предъявить?», то это является лакмусовой бумажкой для мужчины, это толкает его к действию и, наконец-то, делает из него мужчину. Конечно, очень много зависит от женщины, от того, какая она и как с ней рядом может себя чувствовать мужчина.

Ох, не знаю. Знаете, честно сказать, из того материала, который мы видели, он самый жестокий, по-моему, из всех, самый злой и самый надломленный получился персонаж. Поскольку основа его - вот такое заточение, что ли внутреннее, скрытие, прятание за своим собственным именем - было, конечно чувство, что он предал свою любимую женщину. Встретив идеал свой собственный, ту женщину, в которую он влюбился, будучи сухим, строгим и очень возвышенным персонажем, он ее в конце концов вздернул на суку. И сделал это не из-за какого бы то ни было чувства справедливости, а поддавшись гневу, поддавшись своему импульсу характера. Что совершенно противоположно состоянию благородного человека, который не обращает внимания на свои эмоции, а является их хозяином. И вот, не явившись хозяином своих собственных эмоций, он совершил такое преступление. За что себя наказал абсолютным отречением от своей прошлой жизни и постоянным желанием забыться алкогольном угаре. В полном метре, который смонтировался, это не так выявлено, как в сериале. Потому что в сериале есть периоды, и они были поддержаны опять же Сергеем Жигуновым. Слава богу, что была дана возможность такой подробной работы, поле для подобной подробной работы. Я не видел, к сожалению, сериал целиком, но может быть задавался такой мотив, что человек впадал в состояние запоя. То есть, человек терялся и превращался в совершенно не привычного и этого не тонкого, не благородного и не женственного, вообще отвратительного персонажа на долгие периоды. Забывался в этом угаре. Он такой очень надломленный, и это не дает ему покоя. И во всех драках, как сейчас из кадра видно, он наиболее из всех свиреп. Потому что игриво работает Павел Баршак в дуэлях, великолепнейшее, иронично. С мощью работает свои дуэли Алексей Макаров, на сто процентов видно Портоса. Он играет великолепного роскошного не только балагура, но и еще какого-то прям корневого, какого-то очень крепко стоящего на ногах персонажа. Такой прямо фундамент. Понятно, почему они друзья.

Почему он их и почему они его. Вот почему он в этой команде - потому что в тяжелых боевых ситуациях они выводят его на первый на первую линию, и он разрушает вообще все. Или наоборот, он прикрывает тыл. Говорю такими военными терминами, потому что, конечно, жизнь мушкетерская, она, помимо вот этих, выпиваний и гульбищ, еще подразумевала военные действия. И они, конечно, отражены в сериале тоже.

Четыре года в Щукинском театральном училище подразумевают с третьего курса фехтовальные бои. У нас преподавал великолепнейший мастер, давший фантастическую основу - Андрей Ураев. И за какое-то небезразличие к предмету, за какую-то внутреннюю любовь к нему, мне был подарен клинок от мастера. Я воспринял это просто как подарок учителя. Этот подарок, этот клинок у меня дома. Возможность практиковать им - это к слову о том, что приходишь домой и фехтуешь. Я вот с тех людей, у которых есть счастливая возможность дома пофехтовать. Честно, не выглядя сумасшедшим для своих собственных соседей. Я тот человек, который может взять клинок и пройтись по каким-то школьным упражнениям.

Как со скрипкой – пришел, немножко поиграл. У каждого свои развлечения.

Да, у каждого свой инструмент. Вот, у меня есть такой инструмент.

Юрий Чурсин. Фото: Ivan Bessedin, 20.09.2013г.

Спасибо за приглашение.

Спасибо. Юрий Чурсин был у нас сегодня в гостях. Мы говорили о его новой роли, роли Атоса сериале «Три мушкетера». Будем ждать, будем надеяться, будем критиковать и радоваться. Ирина Кленская у микрофона. Удачных вам дней. Спасибо, удачи.

Однако «иллюзия» после этих слов не растворилась в воздухе, а налила себе чаю и добавила, что просто нет никакого желания работать над созданием какого-то своего образа вне экрана или вне сцены – специально для зрителя. Ведь для этого нужно «появляться на тусовках», «создавать о себе информационные поля». А «кормить эту пену самим собой скучно и не интересно».

Кадр из фильма "Суперменеджер или Мотыга Судьбы"

- Внутренняя связь с материалом с какого-то момента стала мне небезразлична. Я понял, что не хочу внедрять в сознание зрителя негативные эманации. Не всем прописаны отрицательные эмоции, я не хочу их передавать.

Кадр из сериала "Хиромант. Линии судеб"

- Не было этого в человеке. Люди приходят в театр в комфортном состоянии, их обнуляют и в трансе внедряют им определенную эмоцию. Это может быть положительная эмоция, но может быть и «Бог тебя не любит», «Мир проклят», «Человек мелок, и он все равно сдохнет» – какая угодно. Зависит это только от творца.

Раньше человек приходил смотреть, например, на фреску, видел красоту, она трогала тонкие струны его души, он выходил из комфортного состояния и испытывал катарсис – его душа перерождалась к чему-то высокому. Сейчас красота стала самой дешевой разменной монетой. Но переход между комфортом и катарсисом все-таки должен быть.

Поскольку красоту для этого невозможно использовать, современный художник в качестве мостика пользуется уродством, трагедией, ужасом. Чтобы сытый зритель испытал шок и переродился. Этим пользуются в Европе. У нас тоже появился сытый зритель, но его не так уж и много. Для большинства людей, которые по-прежнему испытывают страх перед завтрашним днем, это не совсем корректно. Я не хочу усугублять их фобии.

- На каком уровне?! Есть уровни, которые считывают не только смысл. Из всего многообразия способов передать смысл выбирается именно этот. И ответственность за передачу лежит на мне.

Существует закон бумеранга. Если я буду унижать зрителей со сцены, то скоро получу «обратку», причем в десятикратном размере. Необязательно человек тебе нахамит, может случиться что-то другое, но это будет та самая ответная реакция.

Спектакль "Примадонны"

- Нет, мне нравятся все спектакли, в которых я работаю. Я бы этим не занимался, если бы мне не нравилось. Но я разлюбил процесс репетиций, когда нужно плотно отдать себя на два-три месяца.

В театре люди растворяются в работе, женщины перестают быть женщинами, а мужчины – мужчинами, все становятся биомашинами, пытающимися сделать работу.

Мне кажется, что нужно все делать по-другому. Если приходить в творческое состояние не через собственное избиение, не через внутреннюю шокотерапию, можно достичь большего. Сейчас я в театре жду единомышленников. Мне важна близость по духу, желание вместе раскрыть какую-то тему.

Кадр из фильма "Бригада. Наследник"

- Мне кажется, мы просто находимся на таком этапе кино, когда технология его создания после «новой волны» прервалась. И мы находимся в поиске этой технологии.

А Индия выпускает по 370 картин в год и в киноязыке продвинулась очень далеко. Они не изобретают велосипед – за них его изобрели прадеды. Происходит эффект накопления качества – из-за поступательного движения и синтеза.

Кино – вещь коллективная, и часто одна часть не сбалансирована с другой: сильная команда – слабый сценарий; или сильный сценарий, сильная команда – но слабый продюсер. И сейчас производство кино похоже на хаотичный генератор, он что-то производит, но в хаосе. Он не имеет закономерности.

Бывает много нанятых рабочих, которым вообще все равно – они первый раз в кино. Бывает, люди, которые закрылись в себе, хотят что-то сказать зрителю, но зрителя в расчет не берут. Нет любви к зрителю.

- Это война моя, это я не хочу стричься и часто настаиваю, чтобы только так и было. В «Побеге» прическа была предметом для обсуждения, и моя стрижка далась непросто. Им.

- Я люблю работать с каскадерами, они трепетно относятся к артистам. Просто какие-то вещи я могу делать и сам, иначе будет видно, что в кадре не ты.

Однажды такое было, когда мы все запрыгнули на идущий на полном ходу поезд, но когда приехали на станцию, получили охлаждающий душ от каскадеров. Ведь это их работа, а ты взял и просто «передернул». Теперь я всегда спрашиваю, можно сделать что-то самому или нет.

- Подписываю. И еще пункты, что обязуюсь не вступать ни в какие пререкания с режиссером. Но я всегда вношу в этот пункт поправку о том, что по художественной части обсуждение возможно. А там... понеслась.

– Предложение сыграть деда Захара Кордовина от продюсера фильма Сергея Жигунова я получил задолго до начала съемок. Романа Дины Рубиной я не читал, не люблю беллетристику, если это не русская классика. Но герой еще только создается. Об этом персонаже больше говорят другие, а я играю скорее иллюстрацию того, что о нем говорят.

Сцены с моим участием будут снимать в Киеве, Петербурге, может быть, в Чехии. С трепетом жду съемок в Чернигове, обожаю этот город. Очень приятно, что на площадке работают профессионалы: прекрасный «подробный» режиссер, великолепные партнеры...

– Нет, мы не встречались, да и фильм еще не вышел, вряд ли Смехов что-то знает об этом проекте. Но я очень жду «Трех мушкетеров», буду смотреть его как зритель. Это был великолепный период жизни, который я с любовью вспоминаю. Давно так профессионально, так подробно, с такой любовью и внутренним азартом не снималось кино. Насколько горел глаз у режиссера, с какой скоростью увольнялись и принимались люди на работу...

Меня поразила широта проекта, когда все делается ради кино, ради картинки, которую увидит зритель. Жигунов сам писал сценарий и не разрешал актерам даже менять порядок слов в предложении, что для кино большая редкость.

Весь этот период мы хулиганили, жили отчаянной жизнью: лошади, костюмы, шпаги – все для мальчиков. Была и режиссерская хитрость – нас, мушкетеров, режиссер собирал для совместных кутежей, чтобы бы «спаивались» в одну компанию. Ему нужно было, чтобы все друг друга почувствовали, полюбили. Мы проводили много времени вместе и в итоге могли уже смело воткнуть шпагу в брюхо, зная, в кого ее втыкаем.

– Постановщики боев, французы, проставляли бой на каждого персонажа. У каждого была своя манера фехтовать. И когда мне показали, как фехтует пьяный Атос, я сразу понял, кто этот человек, и настроился: у него другое дыхание, иная, чем у меня, манера брать предметы, он обращает внимание на другие вещи.

– Нет, мне понравилось, что это «абсолютное зло». Я хотел сделать его еще злее. Я хотел сделать его вернувшимся из школы террористов – с четками, в длинной арабской рубахе и вообще «отморозка».

– В фильме Бессо вышел чуть пригламуренный и без мозгов, а я хотел сыграть человека с мозгами, который сознательно выбрал такой путь. Но операторы испугались и меня попридержали. Он бы мог быть совсем страшным. А в работе над ним меня вдохновил индийский кинематограф. Это высший пилотаж – как индусы играют злодеев. Когда смотришь, прямо расплываешься в улыбке от того, насколько крут и отвратителен этот злодей и как он прямолинеен.

Отрицательная эманация – это не когда герой-злодей, а когда негативные эмоции движутся в человека. Когда меняется структура, химический состав его крови.

– Нет, зритель с самого начала понял, что он злой, и имел к нему антитела. Здесь не было обмана.

– На фоне добрых, интеллигентных и положительных героев не быть сволочью было бы преступлением. Это был такой противовес.

– Что значит правильно?! Это юмор такой, это надо мной прикалываются, чтобы я услышал и поменьше болтал. Нет, через места, в которые человек ездит, его нельзя определить. Потому что два разных человека могут поехать в одно и то же место и увидеть разное. А общаюсь я с людьми более тонкими, намного умнее меня. Актерская профессия имеет такой частый дефект – зеркализацию. Когда артист начинает зеркалить другого человека: попадает в его настроение, пытаясь его понять, отодвигает себя на второй план и пытается раствориться в ситуации. И это происходит не только у артистов: часто человек, который не занимается своим развитием, зеркалит другого, при этом превращаясь в пустой горшок – звенит, и все.

А люди, с которыми я с удовольствием общаюсь, все имеют внутренний стержень, личностные проявления, которые я ценю. Причем это не зависит от материальных или внешних атрибутов. Неважно, сколько человек книжек прочитал, любит ли он Harley Davidson или сидеть в тени винограда. Он любит это по-настоящему!

Книги я бросил читать. Я пытаюсь отыскать какое-то объективное знание. Это знание, которое не принадлежит никакому мнению: у радуги семь цветов, в европейской системе принято, что нот семь. Я верю в то, что объективное знание есть во всем, что нас окружает. И я пытаюсь его высчитать, понять по какому механизму оно существует.

Если говорить о «правильной пище», то я пытаюсь не есть продукты, которые плохо растворяются или не выводятся из организма. Пытаюсь с помощью еды поддерживать внутренний баланс: если я раздражен, не ем острую пищу, если холодно согреваюсь имбирным чаем. Стараюсь не есть «массовую» пищу, которую готовят пренебрегая качеством продукта. Если один раз прочитать о технологии производства сахара, вряд ли потом захочется его употреблять.

– Я задаю вопросы. Как известно, если есть вопрос - на него уже есть ответ, нужно его только услышать. Он может быть даже в случайном обрывке разговора на улице. Но для меня огромный труд составляет что-то найти в Интернете. Да и нет желания перерабатывать такое количество информации. Я, наверное, не такое сильное существо. Если мне попадается какая-то информация я рефлекторно пытаюсь в нее вникнуть…

– Нет, тех, кто это там делает за меня так много…Они так с этим профессионально справляются, что вступать с ними в конкурентную борьбу у меня нет сил.

– Да, Чернигов, как и Киев, очень сильные города. Чернигов завораживает густо-насыщенной метафизической внутренней жизнью. Там многие вещи продолжают делать так, как делали наши прадеды. Церковь до сих пор строят напротив рынка. А по улицам, как и прежде, прогуливаются барышни, которые обмахиваются веточкой.

Я бы рекомендовал остановиться на Черном море на Одесской трассе, там чистый берег. Просто остановиться и посмотреть. А еще на Симферопольской трассе, после города Красноград, есть маленькая деревня Добренька, я бы очень рекомендовал порыбачить там на ставке.

А вот в Крыму мертвая земля, совершенно без духов. Если бы крымские татары проживали там своим ханством и любили ее, она бы плодородила. А сейчас там стоят бесхозные поля, и между землей и людьми нет симбиоза. Они не знают даже, как воду там добывать.

Я бы очень рекомендовал побывать в Киеве в мае. Сам здесь иногда бываю, чаще из-за съемок. Когда снимали в Украине «Третий лишний», я жил на Подоле, возле Житнего рынка. Здесь можно встретить людей, которые обсуждают, какие прекрасные вареники они сделали всей семьей. Или пожилого таксиста, который, обращаясь при тебе к своей жене по телефону, говорит: «Солнышко!».

В Москве так не говорят. Люди там общаются грубо из-за того, что боятся показаться добрыми. У них как будто напильник сломанный в глазах, типа «че надо?!». Они постоянно боятся, что ты их надуешь, и из-за этого грубят, и заражают этим друг от друга. А в Киеве люди больше себе принадлежат, более удовлетворены, их больше защищает семья.

– Да, начала работу режиссер, которая не любит Вампилова, она хотела, чтобы спектакль шел в одном действии, в нем звучали песни Хоронько. Персонажи были уже не нужны. И в результате столкновения режиссера с недобрыми актерами работу остановили. Актеры режиссера сожрали.

– Конечно, если знаешь, как. Шучу.

– Конечно. Обычно все идет как часы. И пришел Константин Богомолов, дал мне роль. Времени на подготовку у режиссера не было. Может быть, это и хорошо. Спектакль «Старший сын» очень отличается от других его постановок. Костя показал удивительный профессионализм. И работали легко, радостно.

– Когда Олег Павлович Табаков пригласил меня, я был без работы. Из Вахтанговского театра ушел, играл в антрепризе. Мне предложили ввод в спектакль «Лес» Александра Островского в постановке Кирилла Серебренникова. И после премьеры пригласили в театр.

– В МХТ. Но оба театра работают под руководством Олега Павловича Табакова, мы уже порой и сами не знаем, где мы.

– На этот вопрос сложно ответить. Даже перед началом спектак ля не знаешь, что за герой будет в этот раз на сцене. Роль рождается сиюминутно, и многое зависит от партнеров.

– Сыгранную в Омске. Бусыгина. Сначала была обоюдная работа с режиссером. Не было никакого готового персонажа ни у него, ни у меня. Был кроссворд, и мы пытались понять героя, его время. Посмотрели на пьесу с исторической точки зрения. Герой – из поколения детей войны, безотцовщина. 1960-е – это время, когда стало не зазорно учиться на дневных отделениях, что до этого люди не могли себе позволить: надо было поднимать страну из разрухи. Вспомните фильм «Весна на Заречной улице». Да, для меня роль Бусыгина – главная, этапная, потому что я никогда не играл героя с такой напряженной атмосферой внутренней жизни.

– Я все больше убеждаюсь, что если хочешь себя разрушить, начни искать справедливость.

– Да, мне не близки упорные поиски справедливости. Я в таких ситуациях, как герои «Старшего сына» или сериала «Побег», не был. Но понимаю, что, если человек дает честное слово, а ему не верят, это его чрезвычайно раздражает. Здесь даже не поиск справедливости, а внутреннее переживание всего, что происходит вокруг. Нет, не все мои персонажи обладают обостренным чувством справедливости. И ради разнообразия я, если есть выбор, предпочитаю играть противоположные характеры. Если раньше был справедливый парень, то хорошо бы сыграть подонка. Мне как актеру это интересно.

– Именно поэтому и нужно совмещать. Чтобы не повторяться. В театре занимаешься одной профессией, в кино – другой.

– Иногда – да, иногда, наоборот, выпадает затяжное бездельничанье, когда занимаешься другими делами. По-разному бывает.

– Меня лично восстанавливает только надежда, что следующий спектакль и фильм будут лучше прежних.

2005 год – Молодежная премия «Триумф».

2005 год – театральная премия «МК», сезон 2004–2005 гг. – за лучшую мужскую роль (в спектакле «Лес»А. Н. Островского) В МХТ им. А. П. Чехова.

2005 год – фестиваль «Виват, кино России!» Приз за лучшую мужскую роль в сериале «Хиромант».

2007 год – «Ника». Номинация «Открытие года» за роль Валентина в фильме Кирилла Серебренникова «Изображая жертву».

2012 год – «Золотой орел». Номинация «Лучший актер на ТВ».

В 2010 году был представлен на премию «Золотая маска» в номинации «Лучшая мужская роль» (вместе с Сергеем Сосновским) за работу в спектакле «Старший сын» А. Вампилова в постановке К. Богомолова. Но премия была присуждена Евгению Миронову за спектакль «Рассказы Шукшина» в Театре Наций.

«Старший сын»

«Идиот»

«Лес»

«Господа Головлевы»

«Чайка»

«Примадонны»

«Человек-подушка»

«Пиквикский клуб»

1999 – «Простые истины»

2002 – «Неудача Пуаро»

2002 – «Трое против всех»

2005 – «Клоунов не убивают»

2005 – «Авантюристка»

2005 – «Хиромант»

2006 – «Билет в гарем»

2006 – «Игра в шиндай»

2006 – «Из пламя и света» (Лермонтов)

2006 – «Изображая жертву»

2007 – «Запах жизни»

2007 – «Контракт на любовь»

2007 – «Частный заказ»

2007 – «Третий лишний»

2009 – «Короткое замыкание»

2010 – «Глухарь в кино»

2010 – «Химик»

2010 – «Побег»

2011 – «Суперменеджер, или Мотыга судьбы»

2012 – «Кремень»

2012 – «1812-й. Отечественная. Великая» (Наполеон)

2012 – «Бригада: Наследник»

2012 – «Мосгаз»

2013 – «Три мушкетера» (Атос)

2013 – «Схватка»

- Работа с Костей... Тут не будет преувеличением сказать, что каждая работа с ним становится своего рода этапом, ступенькой, - делится Яна Сексте, сыгравшая в "Старшем сыне" Нину. - Костя - режиссер очень жестокий, в хорошем смысле слова. Жесткий и жестокий в плане подхода, он часто требует от актера неожиданных для самого актера ходов, уходит с проторенных дорожек.

Сергей Сосновский, он же Сарафанов в "Старшем сыне", согласно кивает головой:

- Из того, что я видел в постановке Кости Богомолова, этот спектакль немножко выделяется по манере и кардинально идет в другую сторону.

Погулять по городу артисты не успевают - из достопримечательностей Омска они видели только известных "Слесаря Степаныча" и "Любочку", расположенных недалеко от драмтеатра.

- Мы просто все время спим. Ну, я сплю. Я просто старенький, - улыбается Сосновский.

Артистам понравилось играть на сцене Омского драмтеатра. По их словам, они чувствовали себя вполне комфортно и отдачу от зрителя почуствовали.

- У вас очень искушенный зритель, - признается Яна. - Он воспитан на хорошем театре, это для нас высокая планка.

- У вас прекрасный театр! - эмоционально добавляет Сосновский. - Просто такая конфетка, он прям такой весь...

Яна Сексте, Сергей Сосновский, Юрий Чурсин и Евгений Миллер. Фото: Диана Огородникова

Яна Сексте, Сергей Сосновский, Юрий Чурсин и Евгений Миллер. Фото: Диана Огородникова

Юрий Чурсин хватается за голову, вспоминая первую постановку "Старшего сына".

Тогда режиссером была женщина. Спектакль начинался с пятиминутной песни, во время которой актеры должны были неподвижно стоять на сцене. Называть ее имя артисты отказались.

Евгений Миллер. Фото: Диана Огородникова

Евгений Миллер старается вести себя серьезнее, чем его коллеги. Отвечая на вопросы журналистов, он выдерживал "театральную паузу".

Яна Сексте, Сергей Сосновский, Юрий Чурсин и Евгений Миллер. Фото: Диана Огородникова

- Я вообще не понимал, чем еще я могу заниматься – в школе играл в разных постановках, спектаклях. Если речь заходила о какой-либо альтернативной профессии, у меня попросту пропадал огонь в глазах. Отец мне очень помог: нашел прекрасного педагога по речи Наталью Ивановну Нечаеву. Она-то мне и объяснила, что можно не просто хорошо читать стихи и владеть голосом, а еще и правильно этими навыками пользоваться. Позже папа привел меня на подготовительные курсы, а чтобы я не отвлекался от занятий по актерскому мастерству, ограждал от домашних хлопот. По всей вероятности, педагоги во мне что-то заметили. И сдав экзамены, я поступил.

- Злодей злодею рознь. В фильме «Изображая жертву» мой персонаж не столько отрицательный герой, сколько натура с достаточно хрупкой психической организацией. И тот самый «диапазон размышлений», который возникал у меня в процессе проработки образа персонажа, вызывал во мне во мне осознание: вот так в реальной жизни поступать нельзя, а так – тем более. Что касается, к примеру, фильма «Бригада: Наследник», там мой герой Бесо похож на плохого Терминатора. Его мотивация элементарна, копаться в нем было даже интересно – он, по сути, собрал все «штампы зла», которые только есть. Мы абсолютно не похожи с моим героем, он какая-то отдельно живущая от меня субстанция.

- На самом деле много кто и что говорил. Я ориентируюсь только на свою технику. В моих персонажах порой нет ничего хорошего. Более того, я не пытаюсь искать в них что-то положительное. Я могу сыграть свое отношение к ним. Моя свобода как артиста заключается в том, что я могу экспериментировать над своим героем, видеть в нем своего рода тренажер для себя. А что касается героя-любовника… (задумчиво) Не знаю, Бог не дает. Если будет предложение, сыграю героя-любовника. Это же профессия – браться за всякие работы.

Юрий Чурсин. Фото: Тимур Гард

- В моей профессии можно углубляться до бесконечности. Хотелось бы научиться играть все, вообще безотносительно своей фактуры и внешности. Понятно, что это невозможно (смеется). Быть артистом – это как заниматься живописью. Когда полностью владеешь цветовой палитрой, можно выбирать, какие цвета использовать: зеленый, красный или в какой-то момент и вовсе стать бесцветным. Это как мастерство художника, его можно отточить настолько, что одним штрихом передавать дополнительный полутон. И тогда роль раскрывается, и все понимают: «А! Так вот что на самом деле он чувствует!». Еще хочется научиться загадывать зрителю загадки. Не корчиться от боли, произнося при этом: «Ай, мне больно!», а заставлять сидящих в зале или у экрана телевизора людей думать. Чтобы зритель видел одно, но при этом понимал, что на самом деле это может означать нечто совершенно другое.

- И у кино, и у театра есть свои прелести. Это как музыка и живопись. Ведь художник в свободное от написания картины время вполне может играть, например, на скрипке и получать такое же удовольствие. Ничто не сравнится с дыханием тысячного зала, который слушает тебя и реагирует вот прямо здесь, в данную секунду. И если ты сейчас замолчишь, все остановится. В кино же ты растворяешься в процессе: вот уже не четвертый дубль, а десятый, двадцатая сцена, а ты присутствуешь здесь, с конкретными людьми в кадре. Ты контролируешь, где стоишь сам и где находится камера, ты знаешь: стоит сейчас дернуться, и тебя не успеют поймать в фокус, и ты играешь с кадром. Когда понимаешь, что камера «пошла» за твоей рукой, и только ты задаешь скорость конкретного эпизода, возникают совершенно иные ощущения.

Юрий Чурсин. Фото: Тимур Гард

- Популярность? Зачем она? (Задумался) Кому она нужна? Я слышал данные социологического опроса, в котором добрые 90% респондентов заявили, что хотели бы работать на телевидении. Наверное, это важно. Да. Но лично у меня по этому поводу возникают другие, можно сказать, философские мысли. Мне кажется, что сейчас мы переживаем такой период, когда политики, спортсмены и актеры являются персонами, на которых все обращают внимание. Во все времена были такие люди. Возьмем средневековье, к примеру: особое положение было у священников и рыцарей. Что интересовало людей, на то они и ориентировались. Это просто такой период – у индусов подобное называется кали-юга. Невозможно сказать, к сожалению это или к счастью – мы существуем в таких условиях, это надо принять. А сожалеть… Это точно так же, как переживать из за того, что у тебя длинный нос. Но нос не изменится, такой он есть, и другого не дано.

- Нет, ничего не выйдет. Потому что человек-то будет осознавать, что нос у него тот же. Пусть он и выглядит сейчас по-другому. Нет, тут никак не обмануть (смеется). Есть вещи, которые не корректируются. К примеру, гороскоп. Можно поменять имя, но есть то, что не зависит от тебя, что никак не изменишь.

- Честно сказать, я не разграничиваю жизнь и работу. В данный момент я просто живу, а вот через пять минут работаю – такого нет.

- Для меня работа – это жизнь. Актер Михаил Ульянов, по-моему, как то сказал: «Завтра будет жизнь, а сегодня праздник». А вот и нет! (смеется) Сегодня праздник, завтра праздник, послезавтра праздник. Всегда праздник! Жизнь - использование по максимуму возможностей, которые представлены тебе сейчас, именно в данный момент. Поэтому в процессе работы я точно также счастлив, как и в те минуты, когда, скажем, покупаю продукты или веду машину. Это все единый процесс. Ограничений никаких нет.

- Иногда можно поменять окружающую картинку. Уехать. Это самый простой и одновременно самый действенный способ. Оказываясь в других обстоятельствах, я перестаю думать, а не скинет ли меня лошадь, не слишком ли громко хлопнет петарда. И вспоминаю, кто я на самом деле. И что все меняется, и что этого всего может и не быть.

- Новый год? «В Новый год я остаюсь один. В Новый год мы ходим в баню» - подобных штампов очень много. Для меня Новый год начинается первого сентября, когда наступает новый театральный сезон. У меня выработалось ощущение, которое подтверждается все больше и больше: если я не сделаю того же выбора, что и среднестатистический человек, ничего глобально не изменится. Новый год… может, это праздник для всех, но не для меня?

Юрий Чурсин. Фото: Тимур Гард

- Эти традиции еще свежие, не устоявшиеся. В нашей стране не много разных традиций, которые совершенно нее отражают того, что на самом деле люди чувствуют в этот период, на этой широте. Ну а семейные обычаи… Ведь иногда совсем нет настроения отмечать тот или иной праздник. Бывает, хочется с друзьями посидеть в ночь на первое января – спонтанно, просто так. И так совпадает, что все в это время встречают Новый год. В нашей семье нет жесткой формы отмечания тех или иных дат.

- Они ждут подарков на Новый год. И до сих пор верят в Деда Мороза, делают ему заказы. Это наша семейная радость. Я и сам верил в Деда Мороза лет до 10. Я чрезвычайно любил его. Помню, когда получал от него подарки, я был счастлив. По-настоящему.

"Театральная афиша" май 2012

Этот актер владеет редким умением удивлять. То он до неузнаваемости меняет свой облик перед выходом на сцену, то демонстрирует блестящий эксцентрический дар, то увлекает тонким психологизмом. Порою возникает ощущение, что Юрию Чурсину подвластны все жанры: и чеховская драма («Чайка»), и оратория (в «Жанне д'Арк на костре» Артюра Онеггера он был партнером самой Фанни Ардан), и клубный dance («Откровенные полароидные снимки»), и комедия с переодеванием («Примадонны»), и экзистенциалистская трагедия («Калигула»). Но широкую известность актеру принес телесериал «Хиромант», где он сыграл титульную роль. Однако и в кино Юрий Чурсин уходит от «себя в предлагаемых обстоятельствах». Другим его киногероем стал Мишель Лермонтов («Из пламя и света»). На контрасте — участник следственных экспериментов Валя («Изображая жертву») или инженер Чернов («Побег»). Признаюсь, что и это интервью Юрия Чурсина удивило, хотя это совсем не первый наш диалог…


- Юрий, вы окончили Щукинское училище и сразу были приглашены в труппу Театра Вахтангова. Там были роли у Яшина, Мирзоева, Марчелли, Туминаса, Дитятковского. Почему вы все же покинули свой первый театр?

— В ту пору там была такая почти «армейская» практика. Молодой артист обязан практически каждый вечер выходить на сцену в маленьких ролях, в массовке. Это очень хорошо, когда ты только вышел из стен театрального вуза, дает возможность привыкнуть к залу, почувствовать зрителя, но этот период творческой жизни, как мне кажется, должен быть достаточно коротким. А в Театре Вахтангова он растягивался. У меня возникла потребность в переменах, в чем-то новом.

- По ролям не скучаете? Эдгар в «Короле Лире», Сципион в «Калигуле»…

— Романтическая тоска по ушедшему мне не свойственна. Мне интересно то, что происходит сейчас.

- В идеале как часто вам хотелось бы выходить на сцену?

— От настроения зависит. Иногда думаешь, что месяца два мог бы не играть, а после лета, конечно, скучаешь по сцене, по зрителю. Вообще, чем разнообразнее места работы, тем мне интереснее. Наверное, поэтому мне очень нравился период, когда я ушел из Вахтанговского театра, но еще продолжал там играть, параллельно уже работал в Театре Пушкина, репетировал в МХТ. Вот это ощущение — свежести, остроты, новизны — мне ближе, чем какая-то монотонная работа над одним и тем же. Перемены — это отдых для меня.

- В 2006 году Московский Художественный театр был для вас новым местом работы, вы только-только поступили в труппу. Что для вас МХТ сегодня?

— Место работы. Только. Так было с первого момента и очень мне нравится. Это пропагандируется всеми мастерами, это заложено в самую структуру нынешнего МХТ. Здесь работают, здесь занимаются творчеством. Это мастерская. Ничто личное не привносится извне и не передается наружу. Мне кажется, именно поэтому любые конфликтные ситуации в актерской среде сведены к минимуму, все общаются исключительно в профессиональном контексте.

- Я посмотрел текст предыдущего интервью, которое мы с вами записали в канун нового, 2006 года. Тогда на вопрос: «Что бы вы пожелали себе в Новом году?» — вы ответили: «Узнать нечто такое, чего я раньше не знал». Это пожелание сбылось? Можно ли выделить какие-то этапные встречи, работы?

— Сбылось. Несомненно… Даже не знаю, с чего начать… Каждый день приносит что-то новое… 2006 год — это так давно было… Произошла встреча с режиссером Евгением Писаревым, которая несколько изменила мое ощущение профессии. В работе с ним возникло иное взаимодействие со зрителем, какого раньше не было. Прошла премьера «Леса» в МХТ, «Жанна д'Арк», ввод на роль Треплева в «Чайку»… Но с того момента так много всего произошло, что сейчас даже сложно вспомнить эмоции и мысли, сопровождавшие те события.

- Актеры обычно очень не любят «вводы», то есть назначение на роль, которую до этого играл или репетировал кто-то другой. Однако в вашей творческой биографии есть два ввода, которые признаны безоговорочными удачами — это Треплев в «Чайке» и Виктор в «Откровенных полароидных снимках».

— Два ввода? Гораздо больше: и Буланов в «Лесе», и Эдгар в «Лире» — все это, на самом деле, были вводы. В «Лесе» репетировал Никита Тюнин. В «Лире» я изначально репетировал Эдмонда, но потом, почти перед премьерой, произошли изменения в актерском составе и мне пришлось перейти на роль Эдгара, то есть на роль антагониста моего предыдущего героя, с отрицательного персонажа — на положительного. Но, в конечном счете, роль все равно остается ролью, независимо от того, ввод это или нет. Идет процесс понимания стилистики произведения, поиска характера… Поскольку основы ремесла были мною получены в вахтанговской школе, то это часто связано с внешними проявлениями: какой-то особой пластикой, характерным жестом, костюмом, дающим определенное самоощущение, внутренним тремоло или, наоборот, внутренней тяжестью — чего-то, на что нанизывалось бы все остальное. Это может быть все что угодно. Но прежде всего идет поиск вот этой «нити», а дальше уже можно строить персонажа, понимая, где он в падении, где поднимается, где он весел, где он грустен, зол, добр. И моя задача на репетиции заключается в нахождении вот этой сути, от которой потом все будет идти.

- А если вы нашли эту суть, сделали роль и, на ваш взгляд, многое получилось, а зритель не принимает спектакль и критика с ним солидарна, — чужое мнение для вас важно?

— Не очень важно. Потому что если работа имеет какие-то ошибки и не является продаваемой, не является поводом для стояния в очередях, чтобы добыть драгоценный билет, то эти ошибки видны, по большей части, заранее. Что же касается критических статей, то за десять лет службы в театре я научился отличать людей, знающих свою профессию — профессию театрального или кинокритика, от людей, нацепивших на себя эту профессию, как чужой бейдж. Разница между ними огромная. Еще в годы учебы нам был объяснен метод, с помощью которого критик оценивает нашу работу. Это тяжелейший труд! Это огромная нагрузка на эмоциональный аппарат, на психику. Критик в своей статье должен создать объективную картину. Не оппозиция «нравится — не нравится», не ракурс «а мне показалось, но можно было бы и иначе» и даже не сравнение с версией, которую критик видел в 1956 году, а именно объективное постижение законов спектакля, анализ этих законов и выявление тех мест, где эти законы все же нарушаются. А где-то работают отлично. На такое сегодня способны немногие критики. И я слежу за статьями немногих. Но зато даже если критик не оценил какую-то работу, то я понимаю, что данная работа заслуживает только того, чтобы ее проигнорировать. Что же касается зрительского мнения, то в нем я больше всего люблю «сарафанное радио». Ты видишь публику, которая пришла по рекомендации знакомых, а не потому, что это модно или просто нужно было куда-нибудь пойти.

- Это чувствуется?

— Конечно. Всегда ощущается, какая часть зала разряжена и пришла просто провести время, а какая уже имеет некоторый внутренний аванс.

- Может быть, кто-то приходит посмотреть и на вас?

— Может быть. Но об этом нужно говорить не со мной.

- Как вы относитесь к собственной популярности?

— Никак. Я ее просто не ощущаю.

- Но ведь есть какая-то часть публики, которая пришла на Юрия Чурсина?

— Наверное. Но это только какой-то внутренний демон может подсказать мысль: «О, посмотри, это пришли на тебя…» По-моему, это абсолютная ерунда. Чем меньше ты акцентируешь какую-то свою особость по отношению к остальному ансамблю спектакля, тем правильнее и точнее, иначе получается невероятная пошлость. Вообще, я предпочитаю, чтобы влюблялись в моего персонажа, а не в меня. Тогда можно и кокетничать со зрителем, и смеяться вместе с ним — от имени персонажа. Хотя я сам скорее пойду на актера или актрису — посмотреть на мастерство. Но опять-таки, на мастерство, с каким создается персонаж.

- Вы часто ходите в театр как зритель?

— Последнее время я хожу только на спектакли Евгения Писарева. Я являюсь тем зрителем, который максимально бережет себя от вторжения ненужных эмоций, знаний, впечатлений. Я не пойду на спектакль, где рассказывают про «расчлененку» или разыгрывают длинную современную пьесу на тему «люди, задумайтесь о жизни».

- Но играете в этом.

— Но это моя служба. Хотя перемены, произошедшие в моей жизни, заставили меня пересмотреть свои взгляды и подтолкнули меня к уходу из тех спектаклей, в которых дело касается «низких вибраций».

- Можете назвать эти спектакли?

— «Человек-подушка», прежде всего. Понимаете, изменилось отношение к каким-то простым жизненным вещам — рождение детей, любовь к женщине… Ты пытаешься увидеть эту тонкость… неуловимость потоков, из которых состоит жизнь… сочетание ее пластов… словом, все, что делает из человека человека. И когда ты принимаешь определенную позицию — обозначаешь, что хорошо, а что плохо, что ведет к разрушению, а что к созданию чего-то нового, — то уже не можешь нести ответственность за рассказ о том, как детям отрубают пальцы. Не можешь найти мотивацию, чтобы участвовать в спектакле на такую тему. А поскольку я хочу и посвящаю много времени тому, чтобы оставаться художником, я понимаю, что необходимо нести ответственность за то, что ты делаешь. Это неотъемлемое условие такого рода деятельности. Потому что художник воздействует — причем очень мощными средствами — на живых людей, которые, возможно, никогда не столкнутся… которым и судьбою-то никогда не будет суждено даже узнать о той жестокости, какую вдруг ты ни с того ни с сего за их собственные деньги вывалишь им на голову.

- В 2006 году я задавал вопрос: "О ком вы можете сказать — «это мой режиссер?» Тогда вы не дали четкого ответа, заговорили о необходимости сравнения, о желании поработать с разными мастерами. Есть ли такой ответ сейчас?

— Мой режиссер — Евгений Писарев. Даже не с точки зрения актера, а с точки зрения зрителя. На спектаклях Писарева я точно знаю, что не буду подвергнут никакому эксперименту, никакой экзекуции. Что здесь не будет ни мизантропии, ни болезненных комплексов. Даже если будет какая-то острая тема, она будет подана с юмором, без нездоровой рефлексии. Потому что в жизни есть огромное количество тем и предметов, погружаться в которые куда интереснее, чем в чьи-то комплексы или неудовлетворенные страсти.

- Получается, что любой художественный эксперимент непременно связан с какими-то комплексами и неудовлетворенными страстями. Разве не может быть иначе?

— В принципе, может. Но нам в наследство, очевидно, от советского искусства досталась тема вечно неудовлетворенного человека. Она до сих пор является таким тремоло в театральном искусстве.

- Достоевщина…

— Именно! Для большинства наших театральных ньюсмейкеров произведения, лишенные такой внутренней беды, являются легкомысленными и обедняют зрителя. И вот от этого желания вписаться в мейнстрим, от незнания, чем еще привлечь внимание публики, режиссеры стремятся погрузить зрителя в стресс. Поэтому берутся произведения тревожные, нарочито дисгармоничные, злободневные не в переносном, а в прямом смысле этого слова. А спектакли, посвященные красоте, зрителя теряют. Как пример могу вспомнить «Король-олень» в Театре Вахтангова в постановке Григория Дитятковского.

- Ну, там красота была своеобразная… несколько мрачноватая…

— Да, спектакль был решен в холодной, «питерской» эстетике, но это был красивый спектакль. Там была графичная, изысканная сценография, линии, объемы, скользили гондолы, силуэты кораблей. Однако такой изыск зритель оценивает не всегда.

- Однако существует проблема, связанная с тем, что зритель, привыкший к «Моей прекрасной няне», «Папиным дочкам» и «Большой разнице», хочет и в театре отдыхать, не приемля никакого серьезного разговора. Что вы делаете с таким зрителем?

— Делаю все, чтобы он покинул зал. Не делаю такому зрителю никаких скидок и стараюсь подчеркивать серьезность материала. Пусть он уйдет и не тратит свою жизнь на разговор о тех проблемах, которые ему неинтересны, и впредь более внимательно выбирает спектакль при покупке билетов. Зато останутся только те, кому этот разговор действительно важен и с кем его можно вести максимально интересно.

- В МХТ аншлаг провозглашен принципом существования театра. Приставные стулья, толпы студентов стали нормой. А вас можно испугать полупустым залом?

— Опыт был. Делаешь поправку на количество зрителей, работаешь с ближними рядами партера, не замечая галерки, поскольку она пуста. Но чтобы полупустой зал вводил меня в депрессию — нет, такого не бывает. Сегодня так, завтра по-другому. Я отношусь к таким вещам философски.

- Как вам удается совмещать кино и театр?

— Есть время, которое я отвожу театру, а есть время, когда я снимаюсь в кино. Вот и все. Никаких взаимопроникновений, взаимовлияний тут нет и быть не может. Это разные ветви актерской профессии. В кино даже характер игры другой, иные навыки требуются. На мой взгляд, это два совершенно разных процесса. И всегда видно, кто в большей степени киноактер, а кто — наоборот. Мой опыт показывает, что, когда ты в театре подходишь к эмоциональным пикам, киноприемы не работают. Если, конечно, это не малая сцена. Вот в «Старшем сыне», поскольку он играется на маленькой сцене «Табакерки», это возможно. Здесь минимум пластики, все через ощущение. А на экране экспрессивная пластика часто не смотрится, выглядит нарочито. Или, напротив, ты проживаешь мысль, эмоцию, а зритель ее не считывает. В театре зритель погружается в атмосферу, от нее очень многое зависит, и в ней очень многое проявляется. Порою достаточно намека, знака — а зритель уже понял тебя. А в кино — закон зрительного восприятия. Нужно удерживать внимание зрителя, вести его. При этом много делается наугад, поскольку неизвестно, как все потом будет смонтировано. Кино и театр — это все-таки два разных искусства.

- Процесс зрительского восприятия в кинотеатре, в общем, аналогичен процессу восприятия театрального зрителя: зритель сидит в темном зале и целиком погружен в происходящее. Телевизор — совсем иное: закипел чайник, зазвонил телефон, пошла реклама. Это учитывается вами или данный момент вы целиком отдаете в ведение режиссера?

— Этот вопрос сейчас для меня является предметом изучения. Я не очень много работал для большого экрана, когда весь съемочный процесс замыкается в итоге на полутора-двухчасовую историю. Мне привычнее движение сюжета из серии в серию. Но я стараюсь учитывать предыдущие сцены — и свои, и чужие, — даже перечитываю их. Ведь производственный процесс в сериалах предельно ускорен, на репетиции времени обычно нет, тебе просто объясняют, где стоит свет и какой квадрат пространства «твой», — и «мотор! начали!» Конечно, есть твой собственный разбор, закадровые репетиции с партнерами — для меня это очень важно. И я иногда спрашиваю у режиссера, как была снята предыдущая сцена, в каком ритме, чтобы понимать, куда выгоднее повести мою сцену, чтобы зритель не потерял линии происходящего в целом. Полный метр, насколько я могу судить на основании своего не очень большого опыта, является царством режиссера. Практически весь фильм у него в голове, чаще всего уже понятно, как будет смонтировано то, что снимается, время на монтаж выделено значительное. В сериале такая ситуация — редкость. Думают, что будет один объект, а объект оказывается совершенно другой, то же происходит с костюмами, в результате тебе нужно ориентироваться мгновенно, импровизировать и задействовать все свои профессиональные резервы. Ну и еще проблема заключается в том, что далеко не все свои работы — что в сериале, что в полном метре — ты видишь целиком. Иногда лишь отдельные эпизоды. Иногда вообще не видишь. То есть нет возможности в полной мере оценить результат собственной работы, что же в итоге получилось, что удалось, а что нет.

- В интервью вы часто произносите слово «красота». Что вы вкладываете в это понятие?

— Закон гармонии. Волшебство. С этим волшебством мне довелось соприкоснуться на выставке итальянской живописи эпохи Возрождения. Среди великолепнейших произведений искусства, созданных великими мастерами, висела маленькая скромная доска, на которой Леонардо да Винчи запечатлел женский образ. Это было настолько шокирующим, настолько очищающим, настолько вневременным, что в одно мгновение стало понятно, что красота существует. И она имеет свой собственный закон. Этот закон проявляется в живописи, в музыке…

- В театре?

— В театре тоже. Некоторые сцены в некоторых работах бывают очень красивы. Поскольку в моих руках именно театральное ремесло, я в спектаклях ищу именно красоту. Категория «красиво — некрасиво» является очень часто определяющей. Красота чувств, красота внутренних побуждений — это достаточно многогранное понятие. Во многих произведениях в центре внимания оказывается сюжет — таковы «Примадонны», так сделана сама пьеса, — но даже здесь есть секунда, которая принадлежит только мне, актеру, и красота в эту секунду является ориентиром, от которого я строю все остальное.

Беседовал Александр Смольяков

"Вокруг ТВ", 06 апреля 2012 г.

Актер мечтает сняться в какой-нибудь сказке, чтобы доставить удовольствие своему маленькому сыну. Не показывать же ему сериалы «Химик», «Побег» и уж тем более «Бригаду-2», где его папа – само зло.

– Юрий, вы снялись в продолжении известной бандитской саги. А ведь только ленивый не обвинил авторов первой «Бригады» в романтизации преступности.

– На съемках я услышал, как кто-то из реквизиторов обмолвился: «А вот в той «Бригаде» было совсем по-другому». На что напарник ему ответил: «Но это же классика!» И как я мог отказаться от возможности прикоснуться к вечному? (Смеется). Да и герой мне понравился. Знаете, одного парня из криминальной среды спросили, почему он такой злой, и тот сказал: «Это раньше люди годами зарабатывали себе авторитет. А нам надо здесь и сейчас». Когда я услышал эту историю, у меня сразу в голове сложился образ, и я понял, о чем хочу рассказать зрителям – вот об этом отсутствии завтрашнего дня, об ощущении края…

– А про что будет продолжение другого телехита – сериала «Побег»?

– Про то, что выборы должны быть честными, как ни банально это звучит. Наш «Побег», как известно, калька с американского проекта. А в оригинальной версии человек, жертвой которого становится мой герой, баллотируется в президенты.

– Расскажите о гастролях в Петербурге Театра-студии ТАБАКОВА.

– 22 апреля на сцене Малого драматического театра мы покажем знаменитую пьесу Вампилова «Старший сын». Замечательная вещь, в основе которой библейский мотив – возвращение к отцу. При этом режиссер Константин БОГОМОЛОВ довел ситуацию до крайности: дети бросают своего папу, зная, что в одиночку ему не выжить, – настолько они устали от его алкоголизма.

– Боюсь, их можно понять, ведь так хочется пожить для себя!..

– Никто не имеет права так поступать! Нельзя бежать от ответственности. Мне кажется, отрыв от корней – это проклятие. Недавно в Турции наб людал, с какой любовью старики смотрят на молодых людей, а молодые – на детей. И эти отношения передаются из поколения в поколение.

– Жаль, что у нас это утрачено…

– Ну еще не совсем. Наши социальные болезни вызваны тем, что целые поколения строили свою жизнь не на человеческих, а на искусственных понятиях. Вроде патриотизма…

– Не все согласятся с вашим утверждением, ведь патриотизм не отменяет любви к отцу.

– Все-таки отменяет, происходит сбой в приоритетах. Но мне повезло: я родился в любящей семье. У моего деда – четыре сына, а сам он был седьмым ребенком.

– А вы всех своих двоюродных братьев и сестер знаете?

– Конечно! Из детства я вынес красоту человеческих отношений, которую умели со здавать и беречь мои родители. Их ничто не могло сломить, они прекрасно понимали людей и знали, кто есть кто.

– По какому принципу вы строите семейную жизнь?

– Как шутят мои домочадцы: «Все в дом, и ничего из дома». И конечно, у нас выстроены паритетные отношения. Когда чувствую, что начинаю вести себя как хозяин, мне становится стыдно.

– Юрий, ваши детство и юность прошли в гарнизонах, военных городках. Почему вы решили стать актером?

– Не знаю… Возможно, во мне с детства жило какое-то интуитивное знание своего предназначения. Конечно, родители хотели, чтобы я получил нормальную профессию: мол, театр никуда не денется. Однажды отец даже сказал: «Туда уходят только талантливые». На что я ответил: «А ты думаешь, я не талантливый?» После этого он нашел прекрасного педагога, который подготовил меня к поступлению в театральный институт. У папы было пять дипломов, и желание познавать, скорее всего, передалось мне по наследству. В «Старшем сыне» есть сцены, в которых герои убирают квартиру и готовят еду. Казалось, зачем все это? Но на самом деле они имеют глубокий смысл: нельзя с ненавистью наводить в доме порядок, ведь это часть нашего бытия.

– Вы умеете радоваться таким мелочам?

– Конечно! Я получаю удовольствие от того, что солнце встало, тучи разошлись или, наоборот, пошел снег.

– Вспомнила вашу реплику на «Закрытом показе» фильма «Изображая жертву». Александр ГОРДОН вас спросил: «А зачем вы хотите прожить долго?» И вы ответили: «Но это же так круто!»

– А вы с этим не согласны? Я постоянно встречаю пожилых людей, которые, несмотря на возраст, полны внутреннего огня. Они действительно получают от жизни удовольствие!

– А я вижу много людей с потухшими глазами, молодость которых пришлась на 90-е. Вас, видимо, они не задели?

– Мои 90-е прошли в мечтах.

– Вам было лет десять – чудесный возраст!

– Ничего чудесного в этом возрасте нет! Сплошные запреты. Тебя уже тянет на улицу, ты понимаешь, чем запах черемухи отличается от запаха сирени. Переживаешь, что в классе посадили не с девочкой Ирой, а с девочкой Ритой. Кровь бурлит, и непонятно, что с этим делать.

– Вам есть чем поделиться со своим маленьким сыном. Богдан такой же любознательный, как вы?

– Постоянно задает вопросы: «Папа, а почему трава зеленая?» Отвечаешь, как можешь, а он через две минуты опять: «Папа, а почему трава зеленая?» Глядя на Богдана, я вспоминаю, как сам когда-то постигал мир…

– Джонни ДЕПП не устает повторять, что он снимается в «Пиратах Карибского моря» исключительно ради своих детей.

– К сожалению, у нас не производят детское кино.

– Значит, сын не скоро увидит папу на экране…

– Я расскажу мою любимую историю. Однажды, когда я ехал вместе с Богданом, меня остановили за превышение скорости. Уже выписали штраф, и один из инспекторов вдруг сказал: «А давайте отпустим его с богом». После чего они стали со мной фотографироваться, к нам присо единились другие задержанные. Когда все закончилось и я сел в машину, сын сказал: «Надо сниматься в кино!»

Беседовала Ольга МАШКОВА

Смотреть видео.

Транскрипт видео:

Здравствуйте, меня зовут Арина Мороз и это программа «Настоящее время». Герой нашей сегодняшней передачи стал известен после картины Кирилла Серебренникова «Изображая жертву» - Юрий Чурсин, магический и таинственный. В настоящее время он актер Московского художественного театра, но это совсем другой Чурсин.

- Скажи, а когда ты пришел во МХАТ, у тебя был какой-то генеральный разговор с Табаковым? И что он тебе сказал?

- Он сказал, что он берет меня в середине сезона, но это исключение, и что если я задумаю уходить, то лучше, чтобы это было в конце сезона.

- Как ты себя сейчас ощущаешь во МХАТе? Насколько тебе здесь комфортно?

- Во МХАТе очень комфортно. У меня сбылась одна из мечт работать в разных абсолютно материалах, и это получается. Потому что как-то так организм создан, что... При долгом рассмотрении одного предмета интерес к нему пропадает. Поэтому есть великолепная возможность все время менять какие-то предметы.

- А как же с такой установкой-то семью строить, да? Или это только театр? Ну и при рассмотрении одного предмета долго интерес к нему пропадает?

- Нет, ну как семья? Семья это же совсем как бы другое.

- Я пошутила.

- Да, но... Нет, вы на эту тему не шутите.

- А почему?

- Потому… Нет, это всё только вот от какого-то... Ну, если говорить про семью, да, то мальчики за что отвечают? За какую-то семью, да, и за какую-то охоту. Вот мы сейчас обсуждаем охоту. Семейные установки достаточно, как бы, крепкие и подлежат только развитию, но никак не перемене. Интересно, как можно потерять интерес к своим детям? Потерять интерес к своим родителям? Это же какие-то нереальные вещи. Нет, только к работе. Внутренне зажигаешься от изменений. Внутренне зажигаешься, если сегодня комедия, а завтра триллер.

- Скажи про «Примадонн». Как вообще ты попал в этот спектакль, который, казалось бы, с тобой совершенно не сопоставим?

- Спектакль «Примадонны» — любезное приглашение Жени Писарева. Он пригласил это делать, это играть, и мы вместе пытались перебороть как-то этот материал и как-то из него сделать легчайшую комедию. Оба стояли за то, чтобы зрителю дать возможность насладиться какими-то счастливыми минутами жизни, а не изнасиловать им мозг, как-то оставить в два дня в шоке, без слов человека, когда он не может общаться ни с кем. Как-то хотелось подарить людям совсем, прям совсем, пусть делают скидку на то, что это какая-то глупость и дурка, и что все это шутки, но при этом, чтобы всем было радостно и светло.

- Скажи, а какие у вас сейчас с Кириллом отношения? Они вот переросли из рабочих во что-то большее?

- Ну, они всегда из рабочих перерастали во что-то большее. Но с каждой работой они как-то изменяются в зависимости от того, какой материал и чем занимаемся.

- Ну, получается, что, в общем, Кирилл — это такая твоя путеводная звезда.

- Ну, не только Кирилл. Непосредственно с Кириллом какой-то происходит... Ну, как бы творческий поиск, что ли. Происходит работа ради творчества. Не происходит никакого одолжения, не происходит никакой обязанности, ну, ничего этого нет.

- А если вы встречаетесь и говорите не о работе, то о чем?

- Ну, какая-то общая, так сказать, медитация на один предмет происходит, и в зависимости от этого происходит общение.

- Ну, любишь медитировать?

- Ну, как бы обдумывать работу, то есть как-то сосредоточить своё внимание на тех или иных вещах, чтобы понять, как это делается.

- Я знаю, ты Японию любишь, да?

- Японию люблю... Да нет, я всё люблю, не обязательно какую-то Японию. Сейчас я увлекаюсь исключительно славянскими какими-то мотивами.

- Но обычно у актёра это связано всё-таки как-то с ролью, да?

- Нет, у меня с ролью это не связано, я наоборот пытаюсь как-то роль подвести к тем или иным темам, которые сейчас кипят в душе, и как-то найти вот в том материале, который приходит, выход для какого-то вот общения на те или иные темы. Ну вот, например, спектакль «Господа Головлёвы», который начинается, пронизанный всяческими историями, которые издавна на Руси кочуют.

В настоящее время Чурсин занят в пяти спектаклях Московского художественного театра. Это в кино он «хиромант», странный парень, жертва или убийца. Табаков дал Чурсину гораздо больше шансов. Таких же ролей он хочет в кино.

- Я бы хотел сыграть в кино про настоящее. Я бы выбросил все темы про маньяков и про уродов, стал бы делать про людей. И в кино хочется играть про какие-то вещи, которые в жизни человека на самом деле играют какие-то решающие роли, какие-то события, которые изменяют жизнь человека. Несколько, конечно, Чехов в этом во всем, конечно же, есть. Но мне кажется, что уже от такого засилия странности уже немного зритель подустал. И уже это не вызывает никакого эффекта странного. То есть уже никакой странный человек не может вызвать интерес. Поэтому хочется сыграть какого-то нормального, обычного человека.

- А с Кириллом Серебренниковым у вас нет никаких планов?

- Пока нет никаких планов. Пока всё вот в той работе, которая сейчас делается. А киноработы... Ну, вот мы сделали комедию с Человеком-креветкой. Это маленький, короткий метр. Спродюсировал кто-то проект на несколько, по-моему, 7 или 8 короткометражек про любовь. Но дали очень разным режиссерам снимать короткий метр. И вот Кирилл поучаствовал в этом проекте, поучаствовал немного даже как бы с экспериментом, потому что снималось все, там несколько сцен безмонтажных, то есть снималось четыре дня, каждый день был снят одним кадром. Длинными, длинными, длинными проходами. Когда брали крупный план, подбегая к артисту, выбрасывая другого артиста через реку, в общем, какое-то все время происходил такой экшен без монтажа. И хочется, конечно же, посмотреть, что это такое, что из этого получилось, как всё это вышло, потому что, конечно, была какая-то безумная неделя.

- Это комедия?

- Это романтическая комедия, в которую Кирилл Серебренников, конечно же, внёс свои кровавые поправки.

- Но ты там играл комедийную роль.

- Да, я играл романтика. Последнего романтика. Я играл человека в костюме креветки.

- Ты знаешь, вот после твоих каких-то киноролей у меня было одно представление, после театра абсолютно другое. Вот что, какая роль ближе к тебе, самая близкая вот тебе настоящему?

- Ко мне настоящему, наверное, отсутствие какой-либо роли.

- А какой ты?

- Какой я? Я не знаю, какой я. Я вот стараюсь быть совсем никаким. Не в том смысле, что оказаться каким-то пустым сосудом, который может преобразовываться или пластилином, а в смысле не таскать с собой то, что мне рассказал кто-то другой, а как-то пытаться осмыслить происходящее вот сейчас, здесь и больше никак его, ну как бы искать в нём гармонию и преображать его в какое-то состояние гармоничное, прекрасное и красивое. Но сейчас не так, как это придумали мои родители, не так, как придумал какой-либо режиссёр или создатель той или иной театральной системы, а вот то, что сейчас происходит. И вот это вот мне ближе всего.

- Я хочу тебе пожелать такой роли в кино.

- Спасибо большое. Я тоже её себе очень-очень желаю, очень хочется.

— Да, мы обошлись с пьесой по-своему, даже грубовато. Если дочитать ее до конца, то видно, что автор заложил там не счастливый конец, а безысходный. На мой взгляд, фильм получился слишком аморфный. Его создатели в советское время не могли жестко и откровенно показать, как дети бросают отца. Необходимо было это завуалировать. Поэтому актеры искали другие источники мотивации своих действий. Однако, несмотря на всю их гениальность, в фильме нет жизненной сути. Мы же с режиссером Костей Богомоловым сделали свое собственное произведение. Драматург дает много возможностей для интерпретации пьесы. В нашей постановке намеренно присутствует абстрактное и недосказанное, чтобы провоцировать зрителей на мысль. Разрушая подробность действия и ломая сценическое пространство, мы заставляем публику фантазировать.

— Редко. Например, у всей труппы появилось слово-паразит «слушай». Оно жило в каждом, все реплики начинали с него. Богомолова это очень раздражало, хотя он сам так говорил, наверное, и заразил всех. Потом кто-то избавился от слова, я лично — не очень... Был еще забавный эпизод. Однажды я схватил Сергея Сосновского, который играет отца, и во весь голос крикнул: «Папа, ты мне не сын!» Потом еще раз повторил, а он в ответ: «Что?!» Все актеры на сцене чуть не попадали со смеху, еле сдержались. И надо же было, чтобы именно в это время за кулисами стоял режиссер... Импровизаций и отсебятины мало, потому что мы изначально очень жестко включены в авторский замысел. Но в то же время никогда не бывает двух одинаковых спектаклей...

— Нет. У каждой роли есть четкие рамки, и все эмоции для изображения героя я выплескиваю лишь в этих границах. Чем подробнее удается войти в образ на ограниченном пространстве, тем лучше получается работа. А к собственной личности, переживаниям и настроению это вообще не имеет отношения. Холодное ремесло профессии — вот и все.

— Нет. Легче изображать собственную противоположность. На мой взгляд, если черты характера героя и актера совпадают, то их гораздо труднее выразить перед зрителем. Показывать посторонним самого себя тяжело. Ведь придется обнажать свои отрицательные черты. Всем нравится смотреть, как «маленький человек» играет императора, а «большой» — слугу. Быть на сцене или в кино тем, кем не являешься на самом деле, и есть главная прелесть в работе актера.

— Я не приношу себя в жертву. Наоборот, стараюсь выбирать роли, в которых буду чувствовать себя комфортно. Всегда приоритетным является вариант, где герой по ходу действия часто меняет маски. Если же это происходит только однажды или вообще не происходит, то такая роль меня не привлекает.

— Мне часто поступают приглашения, когда сценарий еще не готов. Читаю пару пробных сцен, потом прихожу на съемки, а там наброски уже претерпели пять редакций. Когда включается камера, выясняется, что опять все поменялось. В таких случаях обращаюсь к собственному опыту. Задаю себе вопросы: играл ли раньше нечто похожее? Интересно ли это мне вообще? В идеале в первую очередь обращаю внимание на текст.

— Специально — никогда! Я просматриваю на съемках отснятый материал, вижу внутреннюю композицию мизансцены. Если что-то не нравится, договариваюсь с оператором, чтобы поймал меня в другом ракурсе. Я смотрю кино как простой зритель, поэтому многое мне может не понравиться. Иногда какие-то фильмы с моим участием попадаются на глаза, тогда начинаю вспоминать, когда и где мы это снимали. Вообще, я мало слежу за современным кинематографом. Узкопроизводственная телега быстро надоедает. Но, когда хвалят за ту или иную роль, приятно.

— Московские актеры составляют черный список. Одна из фамилий — Глуховская. Она должна была ставить спектакль «Старший сын», но хороших отношений с ней не получилось. А так мне нравится работать с Кириллом Серебренниковым и Юрием Бутусовым. Просто я еще не всех испробовал.

— Конечно, наша профессия сильно зависит от этого. Чем сильнее эмоциональный отклик публики, тем легче играть. Зрители также влияют на ход спектакля, их реакция никогда не повторяется. Но основная трудность гастролей заключается не в публике, а в том, чтобы приспособить декорации к разным сценам.

— Да. Театр — это командный вид спорта. Мы дружим, издеваемся, но все равно друг друга любим.

- Да. Прогулялся по вашим улицам и увидел огромную стройку. Мне кажется, Саранск теряет то, что оставили ему прежние поколения. Но я полюбил мордовскую столицу за ее язычество.

Юрий Чурсин, получивший широкую известность после роли Вали в фильме Кирилла Серебренникова «Изображая жертву», приезжал в Самару с недавними гастролями Табакерки. Корреспондент «ВК» застал едва переодевшегося в Бусыгина («Старший сын») актера в гримерке. Разговор время от времени перебивался звонками и объявлениями для актеров из радиоточки. Тем не менее, состоялся.


- В «Коротком замыкании» вы сыграли человека в костюме креветки в новелле Кирилла Серебренникова. Вы часто играете таких странных героев.

- Что в нем странного? Есть много людей, которые зарабатывают себе на жизнь в костюмах всяких кусочков пиццы, медвежат... Нет, наоборот, это, может быть, самый типичный персонаж. Что касается его внутреннего позитивизма, то Хаас с Серебренниковым представили такое противостояние двух сторон: агрессивного, привычного для нашей страны состояния, когда непонятное вызывает агрессию, и лучше сначала ударить кулаком в лицо, а потом разобраться, кто прав, - и противоположного, когда человек сознательно открыт.

- При этом ваши роли чаще всего из категории «героев времени».

- Может быть. Просто мне попадается по большей части материал, который погружает зрителя в наше время. Моя манера игры соответствует нынешнему моменту, я это осознаю. Хотя мне кажется, что во все времена все люди реагировали одинаково, что жизнь линейна и времени не существует.

- Спектакль «Старший сын», при всей подробно воссозданной бытовой обстановке, выглядит очень современно, в первую очередь, из-за выбора вас на главную роль.

- Мне кажется, это достоинство постановки Константина Богомолова, который расставил акценты в нужных местах, чтобы спектакль был понятен современному зрителю. У нас нет ситуации романтического отца и подлецов-детей, а есть реальная история, когда выросшие дети оставляют старика-отца. И это очень жесткая ситуация: сумасшедший, навязывающий себя старик, от которого пытаются избавиться дети, потому что они тоже хотят жить. Этот конфликт был тогда и есть сейчас, и в этом тоже гений Вампилова. У него была такая чистота восприятия, вне эпохи, вне времени.

- Когда репетировали, вы никак не оглядывались на знаменитый советский фильм?

- Никак. Его показывали в это же время, и мы смотрели, в какой тяжелой ситуации находились артисты тогда. Они не могли говорить так честно и открыто, как можем мы сегодня. Не могло быть в Советском Союзе ситуации, когда дети уезжают от своего отца, это влекло бы за собой вскрытие многих социальных проблем.

- Бусыгин сегодня чем отличается от Бусыгина Караченцова?

- Я плохо помню фильм, но мне кажется, там они вместе с Сарафановым подшутили над Васенькой и вместе разыграли эту историю. У нас тоже вместе разыграли, но, попав в ситуацию, Бусыгин не может уехать: не потому, что это хорошая идея — остаться здесь, а потому что обстоятельства складываются так, что он никуда не едет.

- Три года назад вы рассказывали, что в детстве мечтали о славе.

- Наверное, я шутил. Не воспринимайте все мои слова всерьез. Я, когда поступал, вообще понятия не имел, что это за профессия, и первый спектакль увидел уже на первом курсе. О славе? Не знаю, мне просто нравился процесс: когда представление нравится мне и оно автоматически нравится другим людям.

- В какой момент вы поняли, что вы талантливый актер?

- Я не понимаю, что я талантливый актер и что у меня это получается. Я не могу себя оценивать. Мне кажется, что все это немного странно, потому что занятие мое ремеслом отличается от понимания того, талантливый я или не талантливый. Я погружен больше в процесс.

- То есть для вас это больше профессия, чем...?

- Ну как, это дело, мое любимое дело, мне оно нравится. А насколько талантливо-не талантливо, не мне судить. Это работа пишущих вот этих, критиков я имею в виду.

- Вы читаете их?

- Я читаю интервью, которые мне присылают редактировать, а так стараюсь следить, чтобы никакой лжи не проходило. У людей пишущих такой странный хлеб — словами другого человека передать свою харизму. Часто совершенно неузнаваемый текст присылают. Ты открываешь для себя какие-то слова, которых просто не мог произнести, наверное, просто физически, потому что артикуляционный аппарат не приспособлен говорить «по-любому», например.

- Вы сам тоже пишущий человек?

- Нет, я пера боюсь.

- А как же сценарии, которые вы якобы собираетесь написать?

- Это мысли, которые так и остались мыслями. Но серьезного, законченного произведения еще не написал.

- Вы думающий актер, часто из таких приходят в режиссуру.

- Может быть. Я не думаю об этом, мне бы спектакль сейчас сыграть. А там — кто знает, что будет.

- Вы сейчас востребованный актер?

- Не знаю. Но без работы никогда не сижу.

- А между театром, кино и телепроектами как делите свое время?

- Никак не делю. По мере свободного времени и желания оказаться в том или ином месте, ты погружаешь себя в одно или другое. Есть в этом удовольствие или нет — если нет, времени чему-то посвящается меньше.

- Часто даже востребованные в кино актеры говорят, что основное занятие для них — театр?

- Не знаю, основное — это жизнь.

Беседовала Ксения Аитова

Юрий Чурсин. Фото: Ольга Кудрявцева

Юрий Чурсин. Фото: Ольга Кудрявцева

— Нельзя так говорить. Мое творчество делится только на творческое и... творческое. И за все это творчество я получаю деньги. Разделения на коммерческое и некоммерческое не существует. За все работы, в которых я принимаю участие, я получаю деньги. Меня всегда учили, что любитель от профессионала отличается тем, что любитель просто занимается своим любимым делом, а профессионал своим любимым делом зарабатывает деньги.

— Наверное, я не могу об этом судить— я не смотрю сериалы.

— Да, но я не могу судить об их качестве, потому что не смотрю. Качественный или некачественный— становится ясно только, когда сериал уже сделан. Бывает так, думаешь, какой прекрасный сценарий, какая хорошая идея, а выходит абсолютный «треш».

Юрий Чурсин. Фото: Ольга Кудрявцева

— Никак, я с ними не общаюсь на эту тему.

—Я не общаюсь со своими друзьями на тему моего творчества.

— Ни с кем. У меня нет времени на то, чтобы слушать чьи-то оценки.

— Я не думаю об этом. Только делаю и все.

—Мы познакомились в кафе. Нас познакомил Альберт Альберт, талантливый постановщик танцев. Это произошло перед моим вводом в спектакль «Откровенные полароидные снимки». Это была наша первая совместная работа.

— Никогда не думал о том, какую роль он играет в моей жизни. Он мой близкий друг. Это человек, с которым можно перекинуться двумя словами и никогда не задавать пошлого вопроса: «Как дела?» Мне кажется, что этот человек... Нет, ну как судить о таком человеке, играет он какую-то роль или нет? Это часть жизни.

Юрий Чурсин. Фото: Ольга Кудрявцева

— Не знаю, никогда не думал об этом. Надо? «Изображая жертву» был оценен за границей, но и в России тоже, вполне был оценен. Ко мне подходили достаточно молодые люди, на вокзалах, на каких-то автостоянках, подходили и спрашивали— правильно ли они понимают, это я участвовал в фильме «Изображая жертву»? Очень многим российским зрителям этот фильм понравился. Фильм показали по Первому каналу. Нельзя говорить, что этот фильм никто не знает в России, а знают и оценивают только за рубежом. Там он прошел по нескольким фестивалям и был популярен среди немногочисленного русскоязычного населения.

— Роль приходит на кастинг и из 254 человек выбирает меня.

Юрий Чурсин. Фото: Ольга Кудрявцева

— Думать, что я мог бы сыграть лучше или по-другому — это, мне кажется, какое-то внутреннее тщеславие. Если ты уже сыграл роль в театре, то через пять минут этого всего уже не существует. Уже не имеет значения, хорошо сыграл ты или плохо. Этого уже нет. Так же и в кино — дубль отсняли, это ушло в печать и это уже не исправить. Я вот не верю ни в какое исправление. Домысливание — да, это есть. Бывают роли, которые домысливаются, но мне кажется, что это всего лишь диалог с автором. Есть авторы, которые не исчерпываются, произведения, которые не исчерпываются, вечные ценности, вечные темы. Они останутся навсегда. А роль...

— Добавлять... Нет, вы, наверное, плохо себе представляете творческий процесс актера в театре. Не бывает лучше или хуже, бывает только то, что сейчас происходит. У меня нет такого: обычно получается плохо, а потом вдруг получилось хорошо. Потому что ты в момент игры вызываешь творческое состояние, оно тебя подпитывает, и вот только эта секунда существует. Ты не можешь ее улучшить или ухудшить, ты можешь в нее провалиться и стать частью творческого процесса. Или ею не стать. В этом разница.

— Не смотрел никакого современного российского кино. Давно. Этим критики пусть занимаются.

—У меня нет ощущения, что я известный человек. Я пытаюсь максимально раствориться в действительности и оценить ее со всех сторон. Исключить возможность выпадения из действительности, такой, какой она является на самом деле.

Юрий Чурсин. Фото: Ольга Кудрявцева

— Самопроявление. Самовыражение — это когда мне нужно как-то выразиться, а мне совершенно не нужно выражаться. Это то, чем я проявляюсь в мире, так я трачу свое время. Если мне нужно выражение, я одежду красивую покупаю себе. Это вот процесс самовыражения. А профессия — это самопроявление. Я так живу.

— Очень.

—Я недавно прочитал у Наполеона, что сумасшедшие рассуждают о будущем, мудрецы— о настоящем и глупцы— о прошлом. Попытаюсь все силы бросить на то, чтобы попозже сойти с ума и не рассуждать о будущем. Следующая секунда неизвестна ни вам, ни мне. Творческий человек— это тот, который вибрирует в текущую секунду, ту, которая сейчас. Ибо только так он сможет получить ответную вибрацию у зрителя. Чтобы зритель завибрировал так же, как и творческий человек. А вибрируют только о настоящем. Если я буду рассуждать о будущем, я буду или политиком, или сумасшедшим. У меня есть поважнее вещи. Я этим «если бы» на хлеб себе зарабатываю.

"Екб. Собака.Ру" 31 октября 2010

Сочетание психологизма и харизмы сделало любимца публики Московского художественного театра востребованным в артхаусе – он стал национальным героем после фильма «Изображая жертву», – а затем и в массовом кино. В паре с Владимиром Епифанцевым Чурсин сыграл в главной октябрьской телепремьере Первого канала – экшен-сериале «Побег».


- В «Побеге», русской версии сверхуспешного Prison Break, названного в числе пяти лучших сериалов десятилетия, вы играете Малька – человека, который, чтобы выручить из тюрьмы брата, не останавливается ни перед чем. Вам не надоело играть агрессивных, злых персонажей?

- Нет, не надоело. Я же только крылья размял. Мне везет на роли, и я не играю все время один и тот же типаж, я всегда чередую. Мои герои последних сериалов, в которых я снимался, – «Побег из тюрьмы» и «Наследник бригады» – разные, диаметрально противоположные, и в жизни они, может быть, никогда бы не встретились, их никогда бы не свела судьба. Вторая работа, наверное, и появилась для того, чтобы мне не повторяться, не закрепляться в одной роли, не превратиться в кристалл, остаться живым.

- Были ли роли, от которых вы отказывались?

- Ни от каких. Все делаю с любовью. Участвую в очень разных проектах.

- Смотрите потом кино со своим участием?

- В основном смотрю плейбэк, только что отснятый материал. А конечный – как получится. Переключаешь каналы – и вдруг ты! Дети радуются: папа на экране! Они смотрят и задают вопросы, и на их впечатления я обращаю больше внимания, чем на свои исходные.

- А чьим впечатлениям доверяете в театре?

- Зрителя. Его реакции.

- Как ее понимаете?

- А вы выйдите, попробуйте. Бывают секунды, когда ты на сцене один и на тебя смотрят полторы тысячи человек.

- Смотрите современное русское кино?

- Нет. Ни прокатное, ни фестивальное, никакое. Я смотрю советское кино 1960–1980-х. «Позови меня в даль светлую», «Когда я стану великаном» – потрясающие работы. Многие фильмы я не видел в детстве, и у меня от какой-нибудь работы Дорониной такое впечатление, что я потом неделю хожу оглушенный. И европейское кино не смотрю – не имею интереса. Современные режиссеры порой идут на столь изощренные, а с другой стороны, цинично задуманные и нечестные ходы, что я, пару раз нарвавшись на двустволку, стреляющую в корову, начинаю задумываться, стоит ли смотреть следующий современный фильм. Зато смотрю индийское кино: и гламурные работы, и альтернативное движение. Люблю индийский трэш, смотрю с огромным интересом и удовольствием, и даже когда там появляется какой-нибудь злой герой, ты счастлив, оттого что такое кино тебя очищает. Там задают вопрос не сколько у тебя денег, а можно ли бросать любимых.

- Что делаете в первую очередь в отпуске?

- Иду на рынок – купить кусок свежего мяса или яблок найти.

- Какие самые яркие впечатления детства?

- Путешествие из Харькова в Иркутск на шестой модели «жигулей». Мне было четыре года, и мы провели в пути одиннадцать суток. Останавливались в лесу. Грибы, костер, ныряние в речку, придорожные продавцы рыбы. Тайга.

- Повторили бы?

- На шестой модели «жигулей» – бесчеловечно как-то. Зачем?

- Хотели бы стать театральным режиссером?

- Я бы лучше с камерой походил. Театр сейчас переживает странное время. После того как были написаны постмодернистские тексты Вырыпаева, братьев Пресняковых, у нас все равно используется затвердевший театральный язык. Дредастые отморозки, которые вырастут и будут писать тексты, еще юны. А те, кто уже потусил в альтернативных кабаках, превратившихся в буржуазные кафе для среднего класса, – они немолодые, ленивые, у них появился пивной живот. Проблемы перед обществом ставятся в разрушенном, рассыпанном виде. И если есть десять человек, которые думают о природе, то они никогда не договорятся с десятью людьми, которым важна нелегальная иммиграция. Ну и я точно так же мыслю стандартами. А человеческие истории в России имеют опасность превращения в остросоциальные. На Западе выходит спектакль «Я не террорист», и всех начинает невероятно парить: «Господи, а ведь правда, что мы делаем с людьми? Мы всех обзываем террористами!» Реакция, которая у нас не находит никакого отклика. Потому что здесь люди мыслят на другом уровне, на уровне продуктовой производной.

- О чем бы сняли кино, будь такая возможность?

- Да все о любви снимал бы. Тема выгодная, и для артистов тоже, потому что тяжело играют любовь, делают невероятные ходы. И еще это амикошонство между артистом и публикой! Артисты для нее – статисты какого-то сериала, и это сметает все художественные эффекты. Верить в любовь персонажей, когда актер регулярно рассказывает в газетах трогательные истории о себе, сложно, у любого возникает вопрос: «А как ты, переживший то-то и то-то, вот это теперь сыграешь?» Это портит и артистов: они начинают представлять уже не персонаж, а самих себя. Режиссер Всеволод Плоткин однажды за неделю до запуска съемок шокировал соратников вопросом: «А зачем?» Сейчас ничего не идет ни в голову, ни в руки, потому что цели нет. Как только возникнет, наверное, сразу все срастется.

- Чего бы вы хотели добиться в работе?

- Никогда в жизни не узнать, что было в голове у Леонардо да Винчи, когда он творил свою картину. Кроме вот этого канала божественной гармонии, которую он транслировал, потому что в этот момент отказался от себя и полностью встал на службу красоте. Вот такого уровня хочется добиться во всем: в каждом своем шаге, в каждой репетиции. Это отнимает очень много сил. А кому-то это совершенно не нужно.

Беседовал Дмитрий Тимофеев
Фото: Максим Морев

TimeOut 21 сентября 2010 года

Фанаты американской версии «Побега» будут с лупой следить за русской версией, особенно за исполнителем главной роли.

Переплюнет ли он Майкла Скофилда? Первые отклики появятся в интернете уже в понедельник.


- Денис Евстигнеев мне рассказал, что вы пришли на пробы со словами: «Можете больше никого не искать, я знаю, как это играть. Это моя роль».

- Не помню. Может, это была шутка?

- Но сценарий-то вы читали?

- Нет. Сначала я согласился на работу.

- Бред. Вы очень трепетно относитесь к выбору ролей и на что попало не соглашаетесь. Это всем известно.

- Мы запустились, когда сценарий еще не был окончательно готов. Меня привлек заплыв на длинную дистанцию.

- А американскую версию изучили?

- Зачем? Это бессмысленно. На что смотреть? На качество съемок? У нас так не снимают. На конфликты? У нас таких нет. Для собственного развлечения? Я смотрю исключительно индийские фильмы.

- У вас дьявол в глазах на экране.

- Нет тут никакого дьявола. Режиссер просил, чтобы я не терял состояния внутренней свободы: не подчиняться обстоятельствам, а переламывать их в свою пользу.

- Вашим героям всегда свойственна некая рефлексия. А здесь ей нет места.

- Что значит «рефлексия»? Если твой персонаж стреляет кому-то в голову, то важно не как он выстрелил, а что он при этом чувствует. А если ничего? Это ведь тоже реакция. Если рефлексия — это осознание того, что произошло, значит, и тут ей есть место. Всегда есть некий внутренний конфликт, а иначе — зачем все? Мой герой не знает, где он окажется в следующую минуту. Он знает какие-то технические моменты, а приходится общаться с живыми людьми. При этом моему герою не свойственен никакой, так скажем, мачизм. В этом сложность. Он талантливый архитектор с прекрасным будущим, сознательно оказавшийся в тюрьме.

- После выхода американской версии долго спорили, стоит ли жизнь одного, пусть и невиновного, человека множества других жизней, которые приходится положить по ходу дела…

- Они идут за моим героем не под дулом пистолета, каждый решает бежать по своим причинам. И уже непонятно, кто кого шантажирует. Мой герой думает, что ему помогают, а они считают, что используют его в своих целях. Так что каждый теряет жизнь по собственной воле.

- Я читала, что вы не верите в существование личности, поэтому постоянно избавляетесь от личностных привычек и черт характера. Мол, только таким образом можно прийти к самому себе…

- Так и есть. Знаете притчу, как пришел человек к Будде учиться и говорит: «Научи меня, Будда, чему-нибудь». А тот отвечает: «Ты выйди и оставь за дверью всех людей, с которыми пришел, и заходи один». Личность — это всего лишь некий набор навыков в самом низком смысле слова.

- А в высоком?

- Трансляция жизненного потока…

- Но нельзя же быть бесхарактерной тряпкой.

- Для того чтобы транслировать жизненную энергию, нужно переступить через инь и ян, через себя, свою звездную карту, а значит, отказаться от личности.

- Это ваша жизненная позиция?

- Естественно. Хотя актерство — это тоже трансляция. Зритель смотрит на изображение актера, и тот на него воздействует. Я верю, что хороший актер может вывести человека из осознания его личности и ввести в состояние, которое переживает персонаж. При этом сам актер тоже находится в состоянии выхода из своей личности. И если внутренние вибрации совпадают, тогда и возникает правда жизни, без времени и условностей. Беда нашего искусства в том, что часто художники транслируют, сколько денег зарабатывают, а надо выводить человека на это нулевое состояние выхода из личности.

- Вы буддист?

- Вот только не надо ярлыки вешать, не люблю жестких штампов и когда бирку на лоб вешают.

- Сергей Сельянов и компания запустили кино с рабочим названием «Младший».

- Да, он и есть. У нас уже середина проекта. Снимаем на необузданную камеру «Red one», которая делает все, и непонятно, как это у нее выходит.

- Она быстрее, чем все. Картинка с Майклом Джексоном, который смотрит в «Red one», нас тоже поддерживает.

Кино должно получиться про ролевые игры и про менеджеров неизвестно чего.

- Да.

И ситуация в фильме абсолютно притчевая. Хотя сюжет считывается с первых минут, там не все так просто. С одной стороны должно быть интересно тем, кто любит фильмы без особых подтекстов, а, с другой стороны, в нем полно цитат из всеми любимых картин: из «Бойцовского клуба», «Убить Билла»- из советского кино, из кино азиатского и индийского . Делаем такой универсальный код. Это кино про кино.

- Такая загадка.

- Он участвует в них только в финале. А до этого он переходит из состояния в состояние, из мироощущения в мироощущение.

- Этот мир какой-то сказочный. Он берет основы из произведений типа «Бразилия», «Метрополис». Начало истории урбанистического характера переходит в футуристический стиль, а заканчивается поляной, лесом, толпами людей и компьютерными играми.

- Совсем недавно я смотрел какую-то передачу, и запомнил фразу Эдварда Нортона: «Я не играю персонажа, я пытаюсь отразить эпоху». Наверное, к нашему кино это тоже применимо, потому что в нем есть отражения многореальности сегодняшнего мира.

- Да-да, костюм был прекрасен.

Кровь была самая что ни на есть настоящая киношная, литры киношной крови. Слава Богу, сейчас она стала намного качественнее. Теперь можно добиться поразительных результатов. Мы тут столкнулись с кровью, которая свертывается. Это прямо какая-то победа гримеров, потому что тебе красят нужное место, и этот состав не стекает, а начинает как-то затвердевать, превращаться в другую субстанцию, и такое ощущение, что у тебя настоящая рана.

- Она просто сделана в другом ключе.

«Короткое замыкание» состоит из пяти мини-историй, короткометражек. Короткий метр — это же тоже кино. Наши учителя и современники снимали «На десять минут старше», «Париж, я люблю тебя» — все эти короткометражки, которые стали сейчас модными. За них с удовольствием берутся мастера, и за десять минут они могут показать фантастические истории про гибель народов, наркотический трип… В «Коротком замыкании» одной из точек соединения всех пяти новелл была любовь к единому кадру, потому что все снято практически без монтажа. Если отслеживать кадры, то видно, что они очень подолгу снимаются. И прекрасно, что в нашем кино возможно снять таким образом, и кадр будет хорошим, и можно вместить в него все, в том числе и пространство.

- Потому что организация хромает очень сильно в русском кино. А ведь есть байки про голландскую массовку, которая собирается из разных городов, люди друг друга не знают. Но они сначала отыгрывают вечеринку без звука, потому что пишется живой звук, а потом отыгрывают ее еще раз точно также, — бойкую, с радостью, со встречами, с внутренними драмами, с возникновением чувств у героев массовки на заднем плане, так, что там настоящая жизнь, за которой интересно смотреть, — и уже со звуком. Вот это высокий профессиональный уровень! А наше кино пока в этом смысле отстает. Разрушена старая система режиссеров и артистов массовки. А ведь если посмотреть старые советские фильмы, то увидишь, что там нет ничего лишнего, кадр чистый по композиции. Там проработана каждая деталь. Если это деревенская история, то выходят женщины в фартуках, и кадр с каждой можно остановить, увеличить и рассмотреть, потому что она интересна, чиста, грамотно продумана. Сейчас из-за гонки за дешевизной, , из-за того, что кино порой занимаются люди, которые с ним совершенно не связаны, это - вообще не есть творческий процесс. А из-за так называемого кризиса была опасность, что только что появившиеся новые профессионалы уйдут в рекламу или на телевидение, и снова все разрушится. Но, к счастью, получилось, что именно эти люди и остались.

Последние мои впечатления от российских картин — это очень красивая картинка иногда. Могут снимать полную чепуху — пошлые тексты скучнейшие или ясные уже через пять минут истории с кривляющимися артистами , — а картинка красивая.

В этом смысле команда фильма «Младший» просто оказалась счастливой. Здесь все относятся к съемкам как к творческому процессу. Они, как творцы, хотят транслировать к мысль. когда в некоторых местах текста …. задумываешься, они вытаскивают все !

А вообще есть индийское и корейское кино, которому я очень симпатизирую. Система кинематографа в этих странах основана на семейных кланах. Собираются 150 человек родственников и снимают кино: сестра одевает, племянник подает чай… И эти давно созданные кланы сейчас — суперкорпорации. Говорить, что они не могут чего-то, что могут в Голливуде — смешно, потому что Голливуд сейчас двигается как раз в их сторону, и «Миллионер из трущоб» тому подтверждение. Но Голливуд им как раз не очень и нужен. Там ведь по-настоящему делают кино про то, как индийская команда в крикет выигрывает у англичан. Они идут своим путем, и это сохраняет их культуру .

- Он занимает огромную часть моей жизни.

- Это разные процессы. Репетиция для меня — это двое или шестеро человек, желающие устроить себе удобное пространство, немного подгребающие под себя. И если другой подгребает под тебя, то только для того, чтобы ты ему побольше волну закинул обратно. Это какой-то совместный сговор по поводу того, о чем будет игра. А в процессе уже исполнения исчезает эта доминанта.

- Бесконечно. И наша дружба, взаимная симпатия, любовь, преданность до гробовой доски — это то, что происходит со всеми художниками и артистами, работающими с Кириллом Семеновичем. И выставляются настолько же высокие счета, насколько высока планка творчества. Он такой творческий человек, что каждый раз, когда мы встречаемся, все разговоры переходят на создание какого-то творческого импульса — чтобы не охлаждаться, не останавливаться, все время делать что-то новое, все время быть со свежим взглядом. Тезисы «все плохо» или «все хорошо» каждый раз ставятся под сомнение. Но работать с ним я все-таки больше люблю в кино, потому что мы вместе лучше понимаем, в чем его суть.

Фото: Серж Головач

- Изменились жизненные позиции.

- Нравится, когда со смыслом. Трудно судить о себе самому. Это же момент внешней оценки. Сказать о себе «я харизматичен» - это как-то ненормально.

- Это побочный эффект нынешнего состояния общества. Будем надеяться, что ментальность все-таки изменится, и тогда придут другие роли.

- Вы, наверное, хотели спросить, садист я или нет? Ну так я не знаю.

- Чего же тут стесняться? Мне кажется, в каждом из нас есть агрессивное начало. Другое дело, стоит ли эту агрессию выпускать - это уже каждый решает сам.

- Мы связаны общей работой и общими планами. Говорим на одном языке, и у нас есть общее желание менять и находить истины в профессии. Но спорим много. По большей части только и делаем, что спорим.

- Сами не хотите стать режиссером?

- Очень хочу. Но пока не складывается. Той самой харизмы, наверное, не хватает. Но порулить тянет.

- Процессом создания красоты в жизни.

- А что может быть проще? К гармонии можно стремиться в любом виде деятельности. Будь то артист на сцене, водитель в автомобиле или официант в ресторане - хочется, чтобы глаз радовался. Красота вызывает во мне легкое возбуждение, и сразу хочется что-то делать, совершать.

- Не думаю.

Фото: Серж Головач

- Ответственность нести готов. От сатанизма отрекаюсь. Там в финале Бог побеждает. Просто не у всех хватает терпения досмотреть до конца.

- Да, самозаводящийся психопат, но в конце концов этот персонаж, проходя через страдание, приходит к состраданию. Может быть, к концу спектакля уже все в тумане, и никто этого не видит. Я, кстати, слабо играю этот финал.

- Я искренне сострадаю людям, которые попали на этот спектакль случайно. Их должны были предупредить. И я уважаю моральную и интеллектуальную стойкость тех, кто выдерживает до конца. И все же спектакль - это не жизнь, нельзя принимать все происходящее всерьез. Это игра. Интеллектуальная игра, если хотите.

- В кино - да. В театре - нет. В репертуарном театре от ролей отказываться не принято.

- Пытаюсь им быть. Сейчас становлюсь все хозяйственнее и хозяйственнее. Как показывает опыт, это качество приходящее. Когда у человека возникает потребность в хозяйстве, он его заводит.

- Не думаю, что все перечисленное, особенно собственный дом, напрямую связаны с самооценкой.

- Да! Хотя все надо мной смеются. Домашние привыкли все делать сами. Я же самый младший в семье. Дело в том, что раньше я довольно холодно отзывался на предложения разобрать автомобиль и покопаться в моторе. Но пару лет назад вдруг научился все делать сам.

- Да, сплошь меркантильные буржуазные интересы. Все больше и больше хочется вникать в технические подробности строительства, изучать цены на стройматериалы и читать чертежи.

- Я позвонил сантехнику. И он пришел!

Фото: Серж Головач

- Нет. Но тут важно не терять форму. Шон Коннери и сейчас прекрасно смотрится.

- А как он постарел? Я не в курсе.

- Роскошно! Я, видимо, так занят собственными проблемами здесь и сейчас, что за юбилеями не слежу. Мне интереснее внутренние переживания. Мне и самому в Индии нагадали сто лет жизни. Только добавили, что умереть могу в любой момент.

- Рефлексия с творчеством плохо сочетается. Хочется брать неочевидный, сложный материал и выстраивать свою историю. Добиваться ясности.

- В работе с классическим текстом в современной постановке всегда есть особая интрига.

- У меня такое ощущение, что этот диагноз поставили не классики, а вы. Ни то, ни другое никогда не называли нашей национальной особенностью. Вы видели портрет молодого человека с гигантской вывески «Дымов»? Портрет директора этого мясокомбината?

- Просто в русских мужчинах, кроме жадности и трусости есть и другие качества. Немало людей благородных, смелых и преданных своему делу. Я в последнее время часто таких встречаю. А то, что в каждом русском много чего намешано, так это не только к русским относится. В Гоа я наблюдал за тем, как скупают пашмины, например, те же французы. Диагноз, знаете ли, тоже неутешительный.

Фото: Серж Головач

- Есть вещи, которые совсем не хочется терять.

- Кое-какие украшения и пара шмоток. Хотя в последнее время мещанское болото затягивает. Появился стол, стул, шкаф, кровать - все это теперь точно будет кочевать вместе со мной.

- Я больше живой жизнью интересуюсь, а не экраном. Жизнь быстрее и веселее, чем ее проекции.

— Хм… Нормально у нас так разговор начался — со шмоток.

— Во время съемок фильма «Третий лишний» в Киеве на Андреевском спуске мной был обнаружен антиквар ный украинский кожух и незамедлительно куплен. Остальная одежда подбиралась из того, что было. Хочется избегать какой-то модно сти и привязанности к тем или иным фирмам-производителям.

— (Глядя в сторону.) Я пора жаюсь, глядя на наших людей: эта женщина только что украла доски с забора и прячет их под платфор мой, а когда мы снимали, она подошла к нам и говорит: «А что же вы с одного дубля снять не можете?» Мы ее спросили: «А каким образом?» — «Надо ска зать: Господи, благослови!» Вот что у русского человека в голове? О чем это мы? Ах да, о детстве. Нет, никаких школ я не менял, их менял мой старший брат, ему тяжеловато пришлось, конечно. Осела наша семья, когда я учился в первом классе обычной школы города Химки. Свои школьные годы я не помню абсолютно: они начисто стерты с первого по девя тый класс.

— Нет, я был пай-мальчиком, мне нравилось быть хорошим.

— Если подмосковная школа выбирается в театр, то там забота не о театре происходит, а о том, с кем девушка, которая тебе нравится, пошла за руку, откуда твои одноклассники достали бутылку пива и как про несли ее в зал, опозоря тебя, твою школу и вселив ужас во всех присутствующих, как успокоить самых боль ших шутников и себя, чтобы не смеяться над их репли ками. Так что помнить свои впечатления о тех спекта клях я не могу. Поэтому первым спектаклем, который на меня произвел впечатление, была «Пиковая дама» Петра Наумовича Фоменко в Театре Вахтангова. Он определил для меня то, чем является профессия акте ра. Но это уже было на первом курсе института. До этого для меня не было разницы — пойти с классом в театр или на шашлык.

— Вы закончили Щукинское училище. Чего, по вашему мнению, не хватает в подготовке наших актеров?

— У нас артист обслуживает режиссера. Так повелось давным-давно, на этом строится русская школа актерского мастерства. Жизнь поменялась, и скорость, на которой зритель сейчас воспринимает материал, совсем другая. Театр не находит пути к зрительскому сознанию. Зрители ходят в театр по старой памяти. Для них это как любовь к старым песням или эстетическим переживаниям. Репертуарный театр потерял общедоступность. А тот, который общедоступен, не отвечает, на мой взгляд, тон ким потребностям зрительской души.

— Ввести более подробную программу обучения по разбору материала. Например, посоветовал бы изучать последние достижения психологии, читать по этому предмету лекции артистам и режиссерам, чтобы это было основой обучения, какие-нибудь старые индийские труды про разные психологические состоя ния и о том, как работают программы подсознания, на чем они основаны.

— По большому счету, актерская профессия — это и есть гипноз. Издревле на Руси были позорища, где собирались люди, чтобы посмотреть на шаманов и ведунов. Они видели другие миры, другие состояния, другие плотности и передавали все это через свои ощущения, свою энергетику, свои образы остальным. Это то, что на самом деле происходит в актерской профес сии. Артист призывает что-то общее: душу или состоя ние, понятное всем, — и изменяет его. Души сейчас мало в театре и кино, чаще работает интеллект.

— При хорошей погоде, конечно же, да. Состояние, когда общий камертон настраивается через твой голос или, наоборот, через отсутствие твоего голоса, что происходит чаще всего, — через паузу, когда все стирается и внимание сосредоточивается на каждом твоем движении, на каждом слове, — в этом есть момент возмож ности изменения созна ния человека.

— Они уже пришли! Это сейчас такой общий бич художественный. Пьесу по-грязнее, побольнее, чтобы пройтись по самому больному, достигнуть какого-то беспредела, чтобы зрителя шокировать, чтоб он открылся. Потому что художники считают, что зри тели являются мертвыми давным-давно. Но это не так. Это все равно, что ребенка отстегать до крови и объяс нить ему, что он это заслужил, потому что плохой. А то, что таким методом воспитания мы делаем ребенка еще хуже — об этом никто не думает. То же самое в театре происходит: есть три-четыре человека, занимающиеся профессией, остальные увлечены чернухой. Почему очень многие берутся за шокирующие вещи? Потому что, не умеючи ставить тонкие темы, им становится скучно от собственного бессилия, становится точно так же вульгарно. Лучше уж шок, чем сопли по забору.

— Да-да, мы все участвуем в этом. Я не отрицаю. Репертуарный театр поддерживает такую политику. Я, например, в театр не хожу. Совсем. Я там работаю, но не являюсь театральным зрителем.

— Да, конечно, я этим и занимаюсь. Я такой шпион-лазутчик, который пробирается в сознание людей, чтоб его взорвать, чтоб они в очередной раз заинтере совались горбуном, который так отвратительно себя ведет в «Человеке-подушке», чтобы выступить против этого. Такое у меня есть оправдание.

— …в жопе! А что, нет? Вы видели, что было на ТВ на Новый год? Кино в каком-то коллапсе. Показали под ряд два фильма, один из них даже известного режиссе ра, так там девушки появляются в одном и том же жакете. На одежде видны петлички от микрофонов, раскадровки нет, света нет. К кино стали относиться как к потребительскому виду деятельности. Кинемато графисты держат зрителя за дебила или какую-то мертвую тварь. Они говорят: «Домохозяйка тетя Маня после того, как сварит борщ, сядет и отдохнет перед телевизором». Да у тети Мани чувств гораздо больше, чем у этих режиссеров! Они должны ей сделать пода рок, а вместо этого подсовывают какую-то дешевку.

Юрий Чурсин. Фото: Сергей Величкин

— Если бы у меня была возможность, я бы говорил, писал и творил про любовь. Конечно! Потому что важнее темы нет — темы человеческих отношений, настоящих и высоких, из-за которых, пожалуй, кому-нибудь стоило бы умереть. Я делал бы фильмы про смешных героев, которые заботятся о деньгах, — такие комические персонажи: глупые, жадные, завистливые, некрасивые. Я с необычайной охотой делал бы работы про гламур…

— Нет, не как у Кончаловского, нет! Не про зло гламура, не про глянец, а про ту завораживающую, и наглую, и прекрасную, и легковесную лень, которая существовала в гламуре, про красоту ради самой кра соты. Чтобы люди замирали от этой тонкой вибрации. Вот стоит человек, он просто дышит воздухом. Про какие-то такие вещи бессмысленные, но настраиваю щие все чувства на живой, гармоничный, активный лад. Не про низкие вещи. Как можно тоньше делал бы работы.

— Ужасно не хочется попадать в ситуацию людей, которые приходят и говорят: «Мне нужно синопсис дописать». Потому что они знают начало, но совершенно не знают конца. У меня лежат в столе несколько начал.

— Да, конечно, но это не имеет никакого смысла и значения до тех пор, пока работа не сделана до конца. Сейчас все живут немножко будущим, живут тем, что они сделали бы, а не тем, что они сейчас, в эту секунду, делают. Люди живут как бы начерно. Это в литературе русской всегда высмеивалось. Эти люди всегда были больными, а сейчас общество этим живет. Эпоха потребления чрезвычайно губит человеческую душу: в какой бы кредит мне залезть, чтоб купить домашний кинотеатр и повесить его на стену? Все направлено на то, чтобы человек думал, что последний «Лексус», «Ламборджини» — это круто, и совсем никто не объясняет, что это просто набор винтиков, очень дорогая игрушка, которая прекрасна сама по себе, но это не смысл жизни.

— Наверное, это поиск личности. Все хотят видеть героя. Это борьба с серым состоянием, сведенным до животного инстинкта, — что в кормушку кинули, то и едят, и живут в ожидании: вот бы кинули кусок получше. У всех есть тяга к свободе, к личности, занимающейся высокими вещами.

— Что касается режиссера Наны Джорджадзе, то ее ощущение эстетической красоты было важнее документального биографического материала. Поэтому, например, эпизод гибели поэта снимали на месте, выбранном по соображениям красоты, а не там, где его убили. Отношения Нана обострила еще больше. Если Лермонтову не нравилось, как выглядел Мартынов, то он его и доводил до состояния, пока Мартынов его не убил. До конца. Поэтому режиссер говорила: «Что это Мартынов так себя ведет? Разозли его, говори, что он — ничто!» В фильме молодые артисты играют рядом с такими фантастиче скими актерами, как Андрей Смирнов, Александр Абдулов, — просто небожителями. Поэтому, наверное, что-то должно появиться.

— Нет, Нана снимала причесывающихся девушек в ночных рубашках. Мне кажется, это были самые эро тичные сцены во всем кино. Интимнее и не найти. Конечно же, Михаил Юрьевич затаскивал девиц в кусты. Ну, это было, как… как будто девушек зата скивают в кусты… Они же убегают из кустов! Неудо бно, люди ходят. Поэтому все было пристойно.

— Нет. Видел в детстве телепостановку «Печорин» с Далем, в которой, естественно, проводилась парал лель с судьбой поэта.

— Мы всем говорили, что наш фильм против биографии и не это главное. Нана Джорджадзе так любит молодость, так любит бурлящую кровь, она сделала фильм про жизнь на краю до самого конца.

— Наступил период, когда все лишнее уходит, то, что не нужно — отсекается. Такой год. Жду настоящих, интересных ролей, а не тех, которые будут лишним компромиссом или каким-то личным пристрастием к тому или иному персонажу. Все должно произойти. Я в процессе, как говорит мой близкий друг Дмитрий Дюжев, накопления новых эмоций. Перед этим у меня было выпущено четыре театральных премьеры подряд и еще кино какое-то — работы было много. А сейчас, наоборот, состояние, когда можно набираться сил, успокаиваться, стирать, забывать то, что ты сделал, чтоб нигде не повториться, заниматься какими-то новыми вещами. — Недавно была передача об Александре Абдулове. Там были кадры, где он говорит, что если бы не уехал из Ферга ны и не стал бы актером, то сидел бы в тюрьме.

— Дирижером. Я хотел бы заниматься музыкой, дирижировать оркестром. Серьезно! Или вра чом — тоже хорошая профессия. Но это была бы сов сем другая жизнь.

— Наверное, что-нибудь из цикла стихотворений Томаса Стернза Элиота «Книга Старого Опоссума о практичных кошках» — «Old Possum’s Book of Practical Cats». Естественно, на языке оригинала.

— Да, конечно. Я агрессивный романтик. Воин ствующий!

— Интересно… А что надо отвечать? Подонков? (Смеется.) Не-е-ет! Для меня нет табу.

"Труд". 15 мая 2008 года

На экраны выходит продолжение одного из знаковых в карьере актера Юрия Чурсина телесериалов "Хиромант-2". Кроме того, Юрий снимается в новом фильме Кирилла Серебренникова "Поцелуй креветки". Об этом, а также об увлечениях и семье Юрий Чурсин рассказал в интервью "Труду-7".


Я ХОЧУ ПОНЯТЬ, ЗАЧЕМ Я ЗДЕСЬ

- Если бы вас попросили в двух словах рассказать, кто такой Юрий Чурсин, что бы вы ответили?

- Я абсолютно не знаком с самим собой, процесс ознакомления только начался. Просто мне не хочется про себя ничего придумывать. Я ведь не очень верю в существование личности. Мне кажется, у каждого человека с рождения есть какая-то задача, только потом идет его собственный выбор и становится понятно, насколько он эту задачу выполняет. Я, например, стараюсь избавляться от привычек и черт характера - постоянно работаю над этим.

- Хотите превратиться в гибкую и открытую личность, лишенную привычек?

- Да. В себя самого. Я хочу понять, зачем я здесь. Любая привычка ограничивает творческий процесс и загоняет в жесткую схему, пытаясь тебя поработить. А я не люблю схем.

- В чем для вас счастье?

- В гармонии внутреннего мира и внешнего окружения. Когда меня все удовлетворяет.

- Чем вы занимаетесь в свободное время?

- В свободное время я живу. Согласен с мнением, что, если у человека помимо работы еще есть и хобби, у него остается желание выпускать свою энергию еще куда-нибудь, значит, его жизнь недостаточно полна. У меня лишних сил нет.

- А спорт в вашей жизни присутствует?

- Для спорта нужно иметь страсть к силовым видам деятельности. Данный вид агрессивного существования мне не близок.

- Кто-то из вашей семьи был связан с искусством?

- Да, мои прадедушки и прабабушки пели в церковном хоре. А родители - нет, они социальные служащие. Папа до того, как сменил профессию, был военнослужащим.

- Чем в таком случае был обусловлен выбор именно актерского ремесла?

- Внутренним состоянием. Мои школьные учителя рекомендовали мне пойти в актерское училище.

- Наверное, неспроста рекомендовали - занимались в школьной студии?

- Да, в школе я пытался показывать пантомимы. Да и, честно говоря, остальные профессии просто не находили в моей душе отклика.

- Какие люди вам нравятся?

- Естественные, страстные и открытые. Не люблю надуманных людей, которые губят свою жизнь на сочиненную ими другую реальность и служение выдуманным идеалам.

- Юрий, вы лауреат многих весьма значимых театральных премий. Как вы относитесь к наградам?

- Как к поощрению. Это всего лишь некое создаваемое вокруг актера облако, которое собственно к работе мало имеет отношения. Мне кажется, получение той или иной премии во многом не более чем удачное стечение обстоятельств. Но когда хвалят - приятно. Я не азартный человек и больше люблю процесс, преодоление трудностей. Если у меня и появляется спортивный интерес, то только по отношению к самому себе. Так уж сложилось, что я соперник лишь для себя.

- В спектакле "Примадонны" вам вместе с Дмитрием Дюжевым пришлось перевоплотиться в женщин. Было ли это для вас неким преодолением?

- Нет. Было интересно и поначалу страшно, все-таки одна из первых комедийных ролей. А играть женщин или мужчин - это всего лишь работа над ролью, не более. Скорее преодолением является то, что мне часто приходится играть жестоких людей, потому что режиссеры меня видят именно в этом амплуа. Но такой образ мне не близок, поэтому приходится искать оправдание своим персонажам - по каким причинам они так поступают. Часто я осуждаю своих героев: у меня нет потребности их оправдать, вызывать у зрителя жалость к ним. Мне ближе, когда по сюжету такой персонаж бывает наказан.

- Есть негласное правило - женщин на экране снимают обнаженными довольно часто, а мужчин - очень редко. В "Изображая жертву" вы снялись ню. Трудно было?

- Не труднее, чем все остальное. Это профессиональная работа с материалом, создание другого пространства - того мира, который видят режиссер и автор. Ничего личного здесь быть не может.

- Многие ваши персонажи выглядят довольно инфернально. А сами вы интересуетесь мистикой?

- Только в силу происходящего в фильме: хиромантией, потому что мне нужно было играть хироманта, метафизическими законами жизни, поскольку это понадобилось для создания атмосферы спектакля. А в обычной жизни не колдую и стараюсь не принимать участия в подобных вещах.

НАШЕ ДОСЬЕ

Юрий Анатольевич Чурсин родился 11 марта 1980 года в городе Приозерске. Окончил Театральное училище им. Щукина, в 2001 году был принят в труппу Театра им. Вахтангова. Получил приглашение от режиссера Кирилла Серебренникова принять участие в спектакле "Откровенные полароидные снимки". С этого момента начался удачный творческий тандем актера Чурсина и режиссера Серебренникова. В 2005 году Чурсин был принят в труппу МХТ им. Чехова. Но известность получил во многом благодаря кино, снявшись в телесериалах "Неудача Пуаро" (2002), "Хиромант" (2005), фильме "Изображая жертву" (2006) и др. Лауреат многих премий.

Беседовала Елена Самойлова

Портал RE:Акция апрель 2008 года

Актер Юрий Чурсин уверен в том, что скоро настанет время молодых и обеспеченных родителями прожигателей жизни, в праздных умах которых начнет созревать плод творчества, новых идей и великих деяний.


— Если сравнивать театр с телевизором, в чью пользу будет сравнение?

— В последнее время в театре иногда используется достаточно жесткий материал. Наверное, это связано с застоем буржуазного сознания европейского зрителя. Используются жесткие ходы, чтобы прорваться в сознание людей. Сейчас в театре проходят вещи по-жестче, чем в телевизоре, если там можно переключить канал, то тут ты этого сделать не можешь. Несколько живых людей с очень натренированным, мощным энергетическим потоком воздействуют на достаточно большое количество живых людей — это воздействие на более тонких уровнях.

— Ты живешь сегодняшним днем или завтрашним? Осознаешь ли ты важность каждого мига, или время бежит мимо тебя незаметно, сплошным потоком?

— Понимание настоящего пришло со временем. В какой-то момент ощутил, насколько можно мыслями о будущем пожирать энергию будущего. Это ложная программа подсознания. Заранее намечать себе что-то, программировать и видеть ситуацию в дальнейшем такой, какой она тебе представляется, а не такой, какая она на самом деле, — этот обман иногда очень дорого стоит. Порой ты видишь вещи не такими, каковы они в реальности, а так, как тебе о них рассказали родители, друзья, в книжках написано. Ты себе представляешь «жизнь на самом деле», но твое присвоенное мнение, в котором ты был уверен, вскоре стирается, и тебя нет. А когда ты не придумываешь будущего, то все меняется, пропадает страх перед переменами.

— Ты играл главного героя в фильме Кирилла Серебрянникова «Изображая жертву». Что легло в основу вашей совместной работы?

— Поиск творческих позиций.

— Когда возникла потребность в поиске?

— Была всегда. Во время нашей встречи происходило общее изучение: кто перед тобой? Кирилл изучал меня как материал, а я изучал Кирилла как режиссера, создателя мира, если говорить о рабочем моменте. И поиск настоящего, сбрасывание шелухи, сбрасывания штампов, отстранение от фальши — вот то, на чем строится наша совместная работа. Только так можно произвести такой продукт, который не будет заранее мертвым.

— По-моему, театр сейчас не то место, где избавляются от штампов и фальши...

— Нельзя забывать о том, что театр — это искусство сиюминутное, и говорить про кого-то, что он движется в верном направлении, нелегко, потому что, возможно, он уже давно остановился.

Люди, которые занимаются театром, всегда понимали, что театр — дело не прибыльное. Требовалось вложение денег, а отдачи, за редким исключением, никакой. А меценатство в нашей стране на критическом уровне. Один из моих знакомых высказал мнение (с которым трудно не согласиться), что скоро все изменится и настанет время старых денег.

— То есть?

— Время, когда молодым людям нужно будет зарабатывать себе на хлеб, пройдет, потому что за них мы с вами уже сделаем это. Большинство не будет гоняться за новым «фордом-фокусом», потому что он достанется от родителей. И тогда может включиться какая-то творческая идея, тогда люди снова смогут заниматься любимыми делами, не зацикливаясь на материальных ценностях.

"Эксперт" 21 февраля 2008 года

Этот 28-летний человек играет едва ли не в самых радикальных спектаклях — «Откровенные полароидные снимки», «Лес», «Примадонны», «Человек-подушка». Известным он стал благодаря фильму «Изображая жертву», где сыграл обаятельного мерзавца Валю. Начало этого года — время новых премьер Чурсина. 10 января в прокат вышел фильм «Контракт на любовь», на очереди новая картина Серебренникова «Поцелуй креветки», фильмы Алексея Лисовца «Третий лишний» и Наны Джорджадзе «Мишель Лермонтов»

- Не кажется ли вам, что современный театр раздвигает границы морали? Вы играете в МХТ спектакль «Человек-подушка» Мартина Макдонаха, где перед зрителем постоянно кровь, пытки, звучат изуверские монологи…

- Мораль, как известно, это некий коллективный договор о том, что такое хорошо и что такое плохо. Как всякое устоявшееся правило, она не всегда бывает полезна и порой просто не дает возможности двигаться. Вот и возникло, например, явление ирландца Макдонаха, который, согласен, пишет на чудовищные темы. Но он тем самым борется с этим окостеневшим состоянием европейского сознания, пытается через провокацию, через разбивание моральных принципов достучаться до живого отклика. Так что иногда это оправдано.

Но на современной российской почве, мне кажется, изображение чистой и незамутненной эгоистическими порывами души будет еще большей провокацией и вызовет у зрителя более сильное движение и даже раздражение, чем «мясо», кровь и мат. Это мое глубокое убеждение. Шекспир, который играл на сближении низких и высоких тем, — уникальное явление, и жаль, что мало мастеров, которые за это цеп ляются. Режиссер Кирилл Серебренников как раз из таких, у него есть внутреннее стремление к красоте, возможно, это его и толкает делать такие картины и спектакли, как «Изображая жертву» или «Человек-подушка».

- Но моральный выбор все-таки должен упрощаться?

- Он четко зависит от того уровня, до которого дошло общество. При появлении в нем ка ко го-то нового движения никто о морали не думает, все начинают думать о том, как достичь цели.

Мне кажется, что сейчас великое время поиска, время растворений. Заканчивается умирание старого мирового режима, и кризисные ситуации, которые стали транслировать чаще, чем открытия и победы, символизируют, что пережит какой-то цикл. Та мораль, которую вы имеете в виду, сейчас растворилась, и еще ничего нового не родилось.

- А как вы определяете для себя понятие «грех»?

- Как несоответствие своему предназначению. В каждый конкретный момент, в каждой конкретной ситуации.

- Насколько я знаю, сейчас идет подготовка к съемкам новой картины Андрея Эшпая об Иване Грозном…

- Для меня уже не идет. Нет, фильм будет, просто я не буду в нем участвовать. Кино такая вещь — пока не выйдешь из кадра и не услышишь «Стоп. Снято. Съемка закончена», нельзя быть уверенным, что ты в нем снялся.

- Но вы, наверное, все равно начинали готовиться к съемкам, что-то читали…

- Я читал сценарий, листал Карамзина и других историков, но углубленного процесса не было. Очень много было работы.

- Проблема греха для создания такого образа, наверное, была все же довольно актуальна.

- Знаете, нам трудно об этом судить. Для того времени грех был совсем в другом. Я имею в виду, что Иван Грозный мог думать, убивая человека, что он не согрешает, а наоборот — угождает богу. Тогда были другие понятия, другие ощущения от жизни, от смерти. Ни один историк не может понять, на каком уровне у Грозного велся диалог с людьми, что там происходило, кем он был по отношению к миру.

- Складывается впечатление, что вы задаете себе слишком много вопросов…

- Я ощущаю в себе жажду поиска справедливости. Но чтобы без иллюзий. Для последних существуют специальные места, и мы работаем над созданием этих иллюзий. Полторы тысячи человек приходят и погружаются в них. Правда, мне все равно кажется, что зритель видит, что это просто несколько человек нарядились и пытаются что-то представлять. Но в итоге творчество создает иллюзию, что оно является правдой, и в этом вся прелесть. Через творчество можно достигнуть такого уровня, когда потрясающие вещи становятся правдой, потому что они происходят здесь и сейчас.

- А бывали моменты, когда вы сомневались, что правильно выбрали профессию?

- Безусловно, и эти моменты до сих пор возникают достаточно часто. И я готов все поменять, когда мне покажется, что на данном этапе все уже сделано и что нужно сменить род деятельности. Судьба в любой момент может измениться, и как-то заблаговременно планировать свои цели — значит просто уменьшать возможности перемен. Лично я сейчас не чувствую, что нужно что-то менять. Наоборот, я вижу, как много еще не сделано, как много хочется сделать и даже не найдено еще ответа — как.

- Иллюзия — это хлеб актера. Много ли его у вас сегодня?

- Как-то получается, что я кормлюсь тем, что люб лю. И в этом, конечно, удача. Каждый за свой труд получает деньги, но выбор того, где и как трудиться, должен напрямую зависеть от твоего личного движения, позыва. Ведь чем любимее работа, тем лучше она у тебя выходит. И тем больше ты за нее получаешь денег. А чтобы прямо обрекать себя на конкретный жесткий заработок — такого у меня, кажется, никогда не было. Ведь выбор всегда простой: либо ты служишь ради того, чтобы служить, либо ради того, чтобы творить. В театре есть система распределения на роли, и лично мне даже интереснее принять свою судьбу, войти в ситуацию и сделать все по-своему.

- Вы и в сериалах вроде «Частного заказа», «Хироманта» и «Трое против всех» снимаетесь, исходя из этой установки?

- Конечно. Но часто приходится идти на большой компромисс с самим собой. Приходится жертвовать если не текстом, то смыслом, если не смыслом, то персонажем, если не персонажем, то диалектикой кино. Но свой хлеб не выбирают, он сам призывает: «Вот он я, ешь». Его дает время, и если оно не дает ничего другого — так уж узлы связались.

- Не боитесь, что сама жизнь может для вас превратиться в игру?

Да нет, не превратится, я это уже точно знаю. В первой заповеди актера — «живите, а потом уже играйте» — есть большая мудрость. Важнее всего то, что творится вокруг, и это никакого отношения к профессии не имеет. Если актер ничего не видит, кроме своего театра, то вряд ли он сможет всерьез говорить о каких-то настоящих вещах.

Они важнее любой игры. Например, дом. Хочется еще, чтобы люди были больше похожи на людей. Иногда встречаешь таких существ… Мужчину вчера видел — 5 рублей просил. Здоровый мужик! Долго, очень долго стоял. За это время можно было бы заработать и не 5 рублей. Но вот у него такой выбор. И на эти 5 рублей он разменял столько человеческого…

Юрий Чурсин в спектакле "Примадонны"

- Мы в достаточно теплых отношениях. Интерес к существованию друг друга естественен. Мое ученическое преклонение перед талантом, перед учителем по-прежнему присутствует, потому что огромный процент того, что я могу, был заложен им.

- Лановой – дипломатичный педагог?

- Да. При этом открытый и откровенный.

- Нет. Намерения были, но реально пока ничего не случилось.

- Нет. Это отдельный труд. Есть огромное желание заняться озвучанием мультфильмов. Надеюсь, что встреча с режиссером-мультипликатором когда-нибудь обязательно состоится.

- Никакой потребности в поисках театральной сцены на стороне у меня нет. В МХТ сейчас живой процесс, разные проекты, разные режиссеры, и мне там хорошо. Но при всем том я не сторонник разделения театрального пространства, потому что и в антрепризе, и в стационарном театре есть свои позитивные аспекты.

- Мое съемочное «крещение» было связано с Сергеем Владимировичем Урсуляком. Он снимал телефильм «Неудача Пуаро». Очень люблю этого режиссера. Его картина «Долгое прощание» привела меня просто в восхищение. Урсуляк воскресил забытые чистейшие чувства, к которым, несмотря ни на что, все равно тянется душа. Мое счастье, что встретился с этим режиссером. Он мой воспитатель на съемочной площадке. А такие актеры, как Константин Райкин, Сергей Маковецкий, привили мне желание работать на площадке до седьмого пота.

- Я никогда не был адвокатом роли. Скорее, обвинителем.

- Понятное дело, ведь законченных маньяков ты еще не играл.

- Почему? Исключительно маньяков и играю. Именно на них сосредоточено все мое творчество. Чем «маньячнее», тем любимее. Ну а если серьезно, защищать Валю нет никакого желания. Что в нем защищать?

- Зеркало же впускает в себя того, кто в него смотрит.

- Именно. Однако речь идет не об отчуждении. С одной стороны, не суди, да не судим будешь, а с другой – нельзя пропускать какие-то вещи. Нельзя не признавать, что все качества, даже самые отрицательные, в той или иной степени есть в каждом человеке. У меня же, кроме актерского организма, нет ничего, а значит, эти качества надо выискивать в себе. В итоге ты оказываешься в двух плоскостях: ты и живешь своим героем, то есть проявляешь его качества, и работаешь с ним и с его качествами. Это сродни тому, как изгоняют дьявола: ему показывают его собственное лицо. Каждый актер работает со своим организмом по-своему. Кто-то отпускает образ, кто-то таит его в себе.

- Не могу еще так сказать. Мало опыта. Но то, что делает этот режиссер, на данный момент глубоко затрагивает меня эмоционально. Я вижу самоотверженность, с какой он отдается созданию человеческих характеров и диалогу со зрителем. Он не говорит о том, какой он странный, интересный, модный, еще какой-то, не самоутверждается, а пытается задать себе и зрителю важные вопросы, чтобы вместе осмыслить то, что происходит вокруг.

- Организация съемочного процесса. С момента поиска средств и до последнего съемочного дня: последний метр пленки закончился в последний съемочный день. То, о чем всегда так плачут актеры на съемочной площадке, - постоянно работающий буфет с потрясающими поварами. Были потрачены силы, чтобы каждому было комфортно до последнего съемочного дня. Интерес, уважение, любовь к каждому цеху царили до самого последнего момента.

- Конечно же, да. Были сцены, в которых я не участвовал и не видел, как они создавались. Меня потрясла работа Марины Голуб, которая создала совсем другой образ, нежели тот, что она играет в спектакле «Изображая жертву» в МХТ. Фантастически работает Лена Морозова.

- Не хочется никакой остановки! А то, о чем ты говоришь, это остановка и взгляд назад. Если же иметь в виду какой-то новый виток, то все равно не хочется дразнить небеса и что-то планировать. Это первый полный метр. Еще все впереди.

- Какие-то предложения есть, но предпочтение отдается сцене. Все должно совпасть. Полагаюсь на волю судьбы.

- Проблема отбора – это личное дело актера. Я, например, скажем так, записываю роли, которые уже сделаны, в некий список и ищу то, что еще не сделано. С большим или меньшим успехом удается этого придерживаться.

- Только если ее невозможно провести через другое русло. Но я не сталкивался еще с таким безвыходным положением. Даже если несколько раз сыграть поддонка-маньяка-убийцу – и процесс мотиваций, и обнаружение качеств, красок, каждый раз будут разными.

- Нет. Другое дело, жизнь так складывается, что тебя интересуют определенные вещи. Хотя, конечно, желание – это одно, а то, что плывет в руки, - совсем другое. Но мое самурайское отношение к профессии и попытка отыграть каждую роль, трепетно к ней отнестись, уводят меня от каких-либо зароков типа: все, этих парней больше не играю!

- С удовольствием соглашусь. Это же очень мощный пласт. Многообразный.

- Например, ремонтом. Родительским попечением. Еще, конечно, чтением. Ищу ответы на вопросы, поступающие из окружающей среды. Предпочтение отдаю философским трудам, книгам по медитации и йоге. Хочется быть живым.

- «История красоты» Умберто Эко. Потрясающая книга.

- Нет. Только родственники по духу. В этом смысле я индивидуалист. Хотя, может быть, и будут. Племянницы, например.

- Не знаю. Они очень индивидуальны, сейчас посвящены себе, своему цветению. Это удивительный для семьи факт – выбор мною актерской профессии. Теперь уже, конечно, все менее удивлены, менее недоверчиво смотрят, но отношение ко мне как к странному персонажу все равно до сих пор присутствует.

- С детства. Так получилось, что она интересовала гораздо больше, чем все остальное.

- Я тоже хотел бы знать, где наш «Лермонтов», но не понимаю, кому этот вопрос надо задать. Знакомые не в курсе.

- А что Нана? Ее к нам в страну, по-моему, до сих пор не пускают. Даже завершить работу над фильмом не дали. Как раз в то время, когда мы заканчивали, Россия и Грузия перестали посылать друг к другу самолеты. Нана была в отъезде, а вернуться не смогла.

- Ну, рост в кино – штука относительная. Я метр восемьдесят два, но все молодые актеры вокруг были на голову выше.

- Вроде того. Отличнейшие получились гусары-подонки, просто ух. Все, как один, высоченные красавцы, так что Лермонтов на их фоне выглядел несколько мелковато.

- Был такой момент. Все на площадке вдруг заметили, что я стал злобной тварью. Потом отпустило.

- А что, понеслись уже разговоры про «Кармен»? Мы еще только обсуждаем возможность этой работы. А пока я во второй части сериала «Хиромант» снимаюсь.

- Нет. В «Троих против всех» я после 45 серий снялся еще в 64. Но там я был главный злодей, и вторую часть написали с прицелом на моего героя и связанную с ним интригу.

- Конечно, я воспользовался ситуацией. Гонорар не удвоил, но увеличил, бытовые условия в экспедиции улучшил.

- Наоборот, перебрался из гостиницы в квартиру.

- Мне он не нужен. Я все равно туда приезжаю в личном «вагончике».

- Да. В нем очень удобно отдыхать.

- Я читал в интернете, что китайские товарищи ему такой джип подарили.

- Конечно, греет. Своей мощной революционностью. И еще тут есть романтический эффект воровства. В этом джипе все, что можно, содрано с разных моделей: ходовая от одной, корпус от другой, салон от третьей.

- Тогда уж постпостмодернизм. Договорились.

- Потерся кое-где за первые две недели. Москва – тесный город. И все спешат.

Юрий Чурсин. Фото: Павел Самохвалов

- Пока не глох, слава богу. Но внутрь двигателя я не лезу. Я грубый пользователь, не больше. Хотя там всего четыре детали – китайцы не самый щедрый народ в смысле забрасывания деталей внутрь машины. Я слышал, что одна из последних китайских моделей получила всего 15 баллов из 37 по безопасности, и ее тут же сняли с производства как самоубийцу. Но у моего джипа рамный кузов, и я себя в такой железной коробке нормально чувствую. Особо на нем не разгонишься.

- Да-да. Письменно обещаю следить за своим здоровьем изо всех сил.

- Пока еще нет, слава богу. Был ужасный случай со спектаклем «Лес». Я сел дома смотреть первую часть «Города грехов», где Микки Рурк рассказывает, какой он крутой, и тут мне позвонили из театра с вопросом: «Юра, а вы, собственно, где?» И тут уж мне пришлось превратиться в Микки Рурка и нестись со скоростью 160. Слава богу, это произошло в воскресенье – город пустой. Ровно в семь я был в театре, и тут же дали первый звонок. Потому что пока всех актеров нет, звонков не дают. Мало ли. А то у нас в училище однажды начали играть «Бесприданницу», не дождавшись артиста. «К нам приехал Сергей Сергеич Паратов!..» Потом тишина. И дальше объявляют: «Тут должен был появиться Паратов, но его нет, и мы продолжать не можем». Парня с треском исключили. Тоже, кстати, выходной был, но все равно открыли сейф, достали документы и подписали приказ.

- Да, на юго-западе, 12 километров от МКАД. Но уже присматриваю разные подмосковные места с целью купить участок и построить свой. Путешествие в Москву, конечно, будет подлиннее, чем сейчас, но все компенсируется этим природным существованием. Я только что пожил на съемках фильма «Третий лишний» в Киеве на Подоле – радости мало. Постоянные телефонные звонки девушек и молодых людей под твоим окном...

- Нет, своим любимым. Но я успел все узнать про их личную жизнь.

- Мне с природой как-то лучше, чем с новыми случайными знакомыми.

- У нашего времени очень странные токи. В любом случае природа важнее, чем сбитые формы, в которых нас принуждают жить. На природе глаз вычищается. Ты смотришь на человека и понимаешь, почему он так разговаривает, почему у него такая походка и такая осанка, а не другая. Он там естественный, он в правильной среде, а не забитый и не испуганный. В Москве же то и дело наблюдаешь, до какого состояния доводят себя люди своими ложными желаниями и потребностями.

- Да. Ходит по городу человек и от чистого сердца целует всех встречных – мента, скина, да любого. И за свой позитив, за свою открытость получает от людей приличные дюли.

- Дело еще в том, что времени не хватает побыть «креветкой». Человек вроде бы и знает, что внутри него «креветка» живет, но просыпается утром – и хватается за отбойный молоток, чтобы выбивать то, что ему от жизни нужно. Ему в душе хочется быть открытым, но это не мешает ему врать, врать...

- Ловлю. Но тут еще надо учитывать специфику актерской профессии – ты непроизвольно «зеркалишь». Встречаешь человека и начинаешь с ним в его ритме разговаривать, с его интонациями, чтобы настроиться на его волну. Так включаешься, что и не замечаешь: волна-то ненастоящая, тот человек на себя не похож, а уж ты – тем более.

- Выход... даже не знаю. Выход в возвращении к корням, прошу прощения за высокопарность. Этот выход символизирует рубашка, которая на мне. Обрати внимание.

- Мы снимали в Черниговской области, и мне было просто не оторваться от разных рукотканых вещей. В каждую вложен реальный труд реального человека – одного. Этой рубашке сто лет, она совсем не новодел, из старых залежей в сундуках. В чем и попс.

- Меня она не пугает. Не может быть дурной энергия человека, который пахал землю. И тот, кто рубашку шил, не мечтал сшибить за нее деньги. Это одежда как таковая с легким флером красоты. Летом в ней не жарко, зимой не холодно – очень грамотная вещь.

- Ну... Только если это очень красивая девушка. Практически безупречная.

«Ваш досуг» 31 августа 2007

Кино-, теле- и театральный герой - о калейдоскопе ролей и хронической нехватке футболок.

Юрий Чурсин - один из самых талантливых актеров поколения next. Артист-хамелеон! Уже столько было перевоплощений, что даже любопытно: «А на что он еще способен?!» Скоро увидим. Осенью у Юрия одна кинопремьера – «Запах жизни» и две телепремьеры – «Мишель Лермонтов» и «Частный заказ». Кроме того, актер занят в одном из лучших спектаклей МХТ прошлого сезона «Человек-подушка».

Неизвестно, планирует ли кто-то там, на верху, судьбоносные встречи актеров и режиссеров, но по счастливому стечению обстоятельств режиссер Кирилл Серебренников оказался в нужное время в нужном месте – Вахтанговском театре на спектакле «Калигула», где актер Чурсин играл Сципиона. Дальше их творческий союз сложился более чем стремительно. Через месяц Чурсин уже репетировал в «Откровенных полароидных снимках», затем в спектаклях МХТ «Лес», «Изображая жертву», «Господа Головлевы». Последняя работа Чурсина – мерзкий до умопомрачения полицейский Ариэл в спектакле «Человек-подушка» по пьесе Мартина МакДонаха, одного из знамен современной драматургии.

Как и до всякого востребованного актера, дозвониться до Юрия Чурсина почти невозможно – телефон глухо «вне зоны действия». После недельных попыток вдруг невероятная удача – он назначил встречу за час до своего спектакля «Примадонны», где играет одну из главных ролей: «Вы уверены, что это удобное время?» – «Уверен, приходите».

Он, и правда, уверен: в себе, партнерах, режиссере. Поэтому спокойно накладывает грим, параллельно выдавая отнюдь небанальные фразы. Рядом на диванчике сладко спит Дмитрий Дюжев, партнер по спектаклю, затем встает, начинает красить ресницы, искать чулки. Интервью завершается с третьим звонком. И… продолжается после спектакля. Он такой, этот Чурсин – талантливый и терпеливый.


- По поводу «Человека-подушки» критика высказывалась неоднозначно. Вы критику читаете?

- Очень редко. Больше мечтаю, чем читаю. Часто рецензии состоят лишь из личных впечатлений, а не конкретной информации, не говоря уже о серьезном разборе.

- То есть подобного рода материалы никогда не становились стимулом к профессиональному совершенствованию?

- Ой, становились-становились. Во время работы в Вахтанговском театре я понимал, что бываю поверхностным, формальным и находил похожее мнение в рецензиях. Или, например, после премьеры спектакля «Лес» было много публикаций, в которых мой герой ассоциировался с Путиным, Галкиным. Но мы же не про это говорили! Но если люди «считывают» именно это, значит, и актер сделал «нечистый ход». Приходится бороться: за высокую планку зрительского восприятия, собственной игры.

- Некоторые режиссеры говорят о вещах, интересных и понятных только им. Есть спектакли, играя которые приходится каждый раз через себя переступать, потому что с чем-то вы так и не согласились, что-то так и не поняли?

- Да, не скрою. Но к какому-то компромиссу все равно приходишь – нельзя выпрыгнуть из единого материала. Это кусок реальности, в который невозможно войти с другого входа. Более того – это непрофессионально. А я хочу уметь все-все-все, быть стопроцентным в каждой работе. В этом смысле, интереснее создавать что-то вместе.

- Актерство – неосязаемая профессия, вы никогда не видите себя со стороны и, в конечном счете, не знаете, хорошо это или плохо. От этого можно сойти с ума…

- Наоборот, проще сойти с ума, если все время смотреть на себя со стороны. К тому же на сцене нет времени задумываться над тем, как ты сейчас выглядишь, какое впечатление производишь. Это самолюбование в какой-то степени, которого у профессионала быть не должно. А вот в кино собственный взгляд со стороны – полезная штука, потому что на плоском экране кроме движущейся картинки ничего нет. В театре совсем другой закон – там зеркалом является зрительный зал, в котором отражается каждый вздох на сцене.

- Вы осознаете свой талант?

- Я никогда не оперировал словами «талантливый», «одаренный». В голове есть только: могу или нет, получается или нет, если нет, то почему.

- Вы приносите творческие муки домой?

- К сожалению, да. Очень хочу избавиться от этого качества. Мне совестно перед домашними. Но отключиться невозможно: подсознание постоянно в работе. Иногда чистишь картошку и понимаешь, как надо играть Костю Треплева. А утром просыпаешься и понимаешь, что это полная фигня, и все начинается сначала (смеется).

- В «Человеке-подушке» есть над чем помучиться. Играя мерзкого Ариэла, у вас есть возможность выплеснуть негатив. В обычной жизни мы этого лишены.

- Вы слишком оптимистичны, просто мы далеко не всегда замечаем, как это происходит. Охранник 15 раз в день проверяет документы, хотя мы уже год как знакомы. А он останавливает и получает удовольствие, от того, как ты утомленно выдыхаешь и говоришь: «Какие документы, сколько можно….» Гнусное самоутверждение оно в мелочах, это ведь не происходит, как логический ход: «А не самоутвердиться ли мне на ком-нибудь? И кто у нас будет жертвой?» Это процесс более глубокий, менее осознаваемый, порой связанный с родовыми травмами.

- «Человек-подушка» как раз…

- Да, об этом.

- Какие события вашего детства, как вы сейчас понимаете, сформировали вас?

- Есть какие-то детские ощущения. Это часто выплывает. Просыпаешься вдруг среди ночи с чувством глубокого одиночества, в каком-то совершенно ненормальном состоянии и вдруг ощущаешь, что это откуда-то оттуда.

- С какого возраста вы себя помните?

- Я тогда еще не разговаривал. Помню, как меня отучали от материнской груди, говорили: «Ты уже большой, хватит» (улыбается). Очень странное ощущение: я все думал: «Но это же так приятно, зачем же отказываться!» (смеется).

- Так вот почему вы просыпаетесь ночью…

- (смеется) Да, конечно же! В тоске по груди. Возможно, именно это сделало меня терпеливым человеком. Я могу перестроить свое сознание для того, чтобы дождаться чего-то: успокоиться, не тратить время на переживания и просто ждать. А для съемок, например, это очень важная вещь!

- Когда терпение кончается, кричите, топаете ногами, скандалите?

- Да, было время. Но сейчас я пытаюсь избегать этого. (гримируясь, что-то ищет в косметичке) Как?! Где?! Кто-то спер мою загибалку для ресниц! Вот сейчас как устрою скандал из-за пудреницы! (смеется)

- Когда вы теряете контроль?

- Когда в сознание примешиваются чужие установки, голоса, например, родительский: «Нет, это слишком дорого!» или «Нельзя выкидывать черствый хлеб!» – и ты почему-то дожевываешь сухую булку, вместо того, чтобы есть свежий хлеб. Вот так и живешь по привычке, не осознавая собственные желания. Я стараюсь все изменить и обрести себя. Это путь к счастью, к настоящим встречам, отношениям. Хочу уйти от зависимостей.

- Мне кажется, избавиться от зависимости – утопия. Например, в отношениях между мужчиной и женщиной.

- Да-да-да, но это зависимость другого рода. Она заложена природой, потому что без этих двух не появится третий человек. И только в этом они зависимы. В остальном – мы должны быть свободны, потому что только свободные личности могут любить по-настоящему.

- Вас больше тянет домой или из дома?

- Я очень домашний. Туда-туда, я там существую… Как там они, все ли у них хорошо…

- И тапочки должны стоять в ряд…

- Да, плюс вкусная еда, чистый угол. Этот механизм должен быть несбиваемым. Это одна из важнейших вещей.

- Но если она актриса, о каком супе и тапочках может идти речь.

- Слава Богу, она не актриса, поэтому угол и обед (уверенно стучит по столу) есть! (смеется) Не сводит меня судьба с актрисами, не работает это.

Д. Д.: (гримируется) У тебя есть карандаш для глаз? Дай, а?

- Карандаша нет, зато есть супертушь и кисточка для глаз. Держи!

- «За спектакль «Примадонны» взялись мачо – Чурсин и Дюжев», – писали в газетах. А вы тут кисточками для глаз делитесь.

- (смеется) С кисточками для глаз целая проблема! А с тушью! Ходил по магазинам, спрашивал: «Насколько хороша эта тушь?» (смеется) Два месяца подбирал помаду, просто выбился из сил – слава Богу, подарили на день рождения! Честно говоря, мне это даже нравится. Не знаю, что буду делать, когда снимут «Примадонн». Наверное, придется втайне гримироваться, надевать женское белье – привык, втянулся (смеется).

(дают второй звонок)

Д.Д.: Ну что, второй звонок, пора одевать лифчики, трусики, колготочки. Извините, нам надо переодеться.

(после спектакля)

- А теперь поговорим о кино. В 2007 у вас три новых проекта: «Мишель Лермонтов», «Запах жизни» и «Частный заказ».

- «Мишель Лермонтов» пятисерийный телефильм. Ох, столько сил вложено!

- В результате, в копилке еще один неоднозначный персонаж. Лермонтов ведь был…

- Да, не очень приятным молодым человеком. Мартынов признавался, что, не задумываясь, убил бы его второй раз. Снимая фильм, больше всего боролись за красоту. В нашей стране она в дефиците, в самом широком смысле слова: раньше люди стремились прожить красиво каждое мгновенье. Сейчас многие предпочитают «страдать» от обстоятельств, куда уж до красивой жизни.

В «Запахе жизни» Сергея Борчукова играю молодого человека, который увел у своего знакомого жену. Еще один коварный тип, неоднозначный, при этом ищущий свободу в любви, проживающий на эмоциональном пике каждое мгновение, не спускаясь в обыденность. Это киноразмышление.

- Работа, работа, работа… Знаю, вы увлекаетесь японской культурой.

- Они давно поняли, что все беды от бескультурья человека по отношению к природе. Остальные только начинают об этом задумываться. А что японцы делают с обувью! Это настоящее просветление (смеется)! Ninja shoes с раздвоенными пальцами гениальны! У меня три пары: зимний вариант с шипами и присосками, чтобы ходить по стене. Серьезно (смеется)! Есть более легкий вариант и совсем тряпичный с тонкой красной подошвой – в них я на разные премии хожу. Мечтаю найти белые кроссовки с раздвоенными пальцами.

- Чего вам сейчас отчаянно не хватает?

- У меня нет футболок. Хотя это поправимо.

- ?

- Вы не понимаете, насколько отчаянно мне этого не хватает! (смеется) Как важно надеть утром чистую вещь, которая тебя радует! Еще не хватает суммы, чтобы выплатить кредит за машину и… выученного стихотворения Гумилева про жирафа. Вы даже не представляете, зачем…

- Зачем?

- Хочу покорить одну девушку, так что стихотворение мне, действительно, отчаянно необходимо.

Спектакль «Человек-подушка» с Юрием Чурсиным откроет сезон МХТ 1 сентября.

Беседовала Олеся Якунина

- Наверное, да. Когда мы находились на том или ином месте, была тяга к постоянным переменам, скорее даже было желание играть. В моем случае это более личная история. Ведь не все дети военных становятся актерами. Мне кажется, это более глубокий посыл, благодаря которому было создано мое существо.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Я чаще всего читал стихи, особых ролей не играл. Один раз был гусаром. Помимо утренников, участвовал в детских спектаклях, играл каких-то скелетов. А первой моей ролью был новогодний олень. Я пел песню "Вернись лесной олень".

- Собственно говоря, только театр и был. Родители на тот момент поставили запрет на участие во всякой самодеятельности. Ведь кроме нее я больше ничем не занимался. Но у них ничего не получилось, и все вышло так, как оно вышло.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Я не воспринимал свое поступление как какой-то рубеж. Это было для меня само собой разумеющимся фактом, я знал, что не могу не поступить. Не то чтобы был настолько уверен в своих силах, а просто цель была одна. И если бы не поступил в Щукинское училище, то поступил бы в какое-нибудь другое место. И все равно бы поступал, поступал и еще раз поступал. Но, победа… Нет, скорее, для меня это стало каким-то прекрасным стечением обстоятельств, и скорее случайностью. Ведь очень многое зависит от случайностей. Многое зависит от того, кто из преподавателей набирает курс, и чего он хочет. Все зависит немного не от тебя. Ты можешь быть прекрасным, а тебе говорят, что ты почему-то из другого института. А ведь ты для себя никогда не ставил границ. Внутренние законы школы и внутренние законы института отчасти диктуют, что будет происходить в твоей жизни. Поступал со всеми сложностями, но, тем не менее, путь был один.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Конечно же, они сами меня находят, не то чтобы я выбираю. Хочется, конечно, перейти в разряд выбирающих себе героев. Еще есть несколько вещей, которые хочется понять, узнать и совсем уже освободиться. Стать каким-то полным властителем своей одаренности, своего таланта и иметь право на все. Сейчас еще какие-то вещи не известны, какие-то не поняты. Конечно же, так будет всегда, но будет какая-то работа с материалом, и с узнаванием себя. Но алгоритм, и ключ, как открывается та или иная дверь…. Хотя, возможно, я ошибаюсь, и никакого алгоритма не существует, а всегда есть какие-то индивидуальные моменты.

- Не дай мне Бог сойти с ума! Боюсь, конечно. Можно в какой-то момент сойти с ума, и потеряться в своих персонажах. Это безумие, и это очень сложно. Ведь реальность сильнее, чем твои образы, которые ты себе строишь. А вести такую сложную игру с действительной реальностью через различные образы немножко уже утомительно. Это какие-то детские вещи, которыми можно развлекаться в шестнадцатилетнем возрасте. Сейчас, наоборот, хочется поглотить все, что существует на самом деле, и скинуть все "ненастоящности" и как-то от них отгородиться.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Я иду на поклон. Мне кажется, это и есть выход из образа. В этот момент все становится на свои места, и зритель понимает, что ты играл. Он непосредственно подходит к тебе как актеру, а не образу… А ты выходишь уже не к этому эмоциональному существу с тысячей голов, с которым ты только что общался, и который имеет свое настроение, и ты не знаешь, как оно проявится. А ты четко видишь каждого человека и понимаешь, какие изменения он пережил.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Всегда по-разному. Иногда все бывает обманчиво. Бывает, складывается ощущение, что в зале происходит какое-то замирание, но потом понимаешь, что это было огромное внимание. Но предугадать всегда сложно. Есть построенные спектакли, которые направлены на определенную эмоцию, а бывает, дают обратную реакцию. Исходя из своего опыта, ты понимаешь, что должно быть, ты уже хочешь, ты знаешь, как с этим работать, а реакция идет совсем другая. Но это всегда отрезвляет, чтобы не идти по заданному раз и навсегда пути, и чтобы всегда было что-то новое.

- Для меня и то и другое сейчас очень интересно. Это абсолютно разные процессы, их нельзя сравнивать, нельзя поставить на одну чашу весов. Ведь ты что-то придумываешь, рассчитываешь на определенный эффект. А потом интересно, как будет на самом деле. Ведь с каждым разом все изменяется, изменяется, изменяется. Так особо не ждешь, что будет. И нет каких-то нелюбимых вещей в профессии. Даже наоборот, хочется как можно плотнее сталкиваться с каждой секундой своего дела.

- Для меня работа была не очень легкая. Бывает такое, что работа совпадает с твоими какими-то внутренними переживаниями. И с тем, какую информацию ты хочешь передать через себя. Тут получилось так, что все стечения обстоятельств в моей жизни в тот момент лишний раз подтверждали, что выхолащивание сознания через пропускание мощных негативных импульсов, как через мозг пропускают ток, что эта техника не единственная. Это подтверждала и моя жизнь. Так совпало, что в театре получилось про одно, в жизни получилось про другое. И эта состыковка происходила достаточно сложно. Но вот этот момент посвящения себя профессии, это состояние пустого сосуда, который ты можешь наполнить информацией и с помощью своих каких-то природных данных воплотить ее в реальность, и выдать ее за правду, очень увлекала. Стирание полного самовыражения в работе. В итоге получилось, что благодаря этому материал стал открываться, и стало ясно, как общаться со зрителем, о чём говорить и как играть.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Мне кажется, что "Чайка". Если выключить эмоцию из этого спектакля, даже не эмоцию, а скорее чувственность, то спектакль станет ни о чем. Вся чувственность вышита огромными кружевами, и если за этим ничего нет, то будут просто узлы. А если есть, то получается невероятная реальность и потрясающее пространство. Спектакль так построен, что он выводит один на один актера и зрителя. Если актер не наполнен, то ему не про что играть. И невозможно прикрыться ритмом или светом. В спектакле есть эффекты, это прекрасно выстроенные движения с передвигающимися декорациями, работающие как увеличительное стекло, как киноэффект. Но тем не менее все один на один. Ты и партнер, ты и зритель, вот в таком мощном тандеме происходят чудеса. Спектакль совсем не рассчитан на быстрые эффекты, на быстрое высекание эмоциональной искры. В нем очень плотные и глубоко протянутые нити. Хотя, так со всеми спектаклями. Но есть вещи, которыми ты развлекаешься: быстро произнося текст или подхватывая реплику партнера, увлекаясь какими-то техническими вещами. А в "Чайке" этого нет, и, если говорить о более эмоциональном и чувственном, то это этот спектакль.

- Есть надежда, что фильм выйдет. Опять же к роли готовиться было очень сложно. Нана Джорджадзе сценарий никому не давала, и никто ничего не знал. Слова учили за день до съемочного дня. Она намеренно исключила построение роли. Актерская работа происходила на каком-то чутье, импровизационном и живом моменте на съемочной площадке. Я читал много книг, размышлял. В этом во всем пытался отыскивать подобные настроения и поведение в реальности. Ведь надо было соединить два времени, чтобы не ходить в кринолинах, и не быть какими-то несуществующими персонажами. А максимально донести систему сознания и образ мышления людей. Ведь если люди говорят про честь, то это во все времена. Если люди говорят про красоту, то это во все времена. Или про ощущение прекрасного. Это какие-то незыблемые вещи, и они ставятся во главу угла, и об этом прежде всего говорится. Вот за это стоит умереть, и за это стоит постоять.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Вставать рано утром, это самое сложное. У меня какая-то нечеловеческая любовь ко сну. И ради лишней минуты сна можно пойти на очень многое (смеется). Сложное в профессии… Появляться дома только в 12 часов ночи, а в девять утра уезжать. Оставлять все домашние дела не на свои плечи. Хотя так хочется всем этим заниматься. Но, искусство…

- Выше, легче, проще, веселее. Вот эти цели я ставлю перед собой. Прежде всего, выше, как можно выше. Но не в смысле, быть выше всех. А подниматься над какими-то обыденными вещами, и через малейшее слово, через эмоцию, через энергетический посыл, пропускать через себя какое-то движение природы. И говорить только про вещи вечные, вещи прекрасные и красивые. И видеть во всем красоту и не размениваться на сиюминутный успех или сиюминутные радости, которые могут вызвать истерический смех и все про это забудут.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Незнание как поступить, состояние тупика. Или когда понимаешь, что ты не в силах изменить то или иное событие. Даже не из-за того, что у тебя не хватает сил. Просто не можешь перешагнуть барьер, установленный самим собой. Границы, которые ты не можешь переступить. Ты знаешь, что эта невозможность может повлечь за собой какие-то последствия, принести тебе боль. Но вот этот конфликт внутреннего с обстоятельствами… Не то что бы он может выбить из колеи, но он может отнять много времени на размышление, нахождение компромисса с самим собой. Ведь, это может затянуться на какое-то время, которое уже не от тебя зависит. Невозможно откинуть какой-то вопрос, перед тобой возникший, оставить его на потом, или сделать неважным. Решение нужно принимать здесь и сейчас.

- Что радует тебя в жизни?

- Всё, мне нравится эта жизнь.

- Занимаюсь дыхательной гимнастикой, сижу во всяких обогащающих энергией позах. Сплю. И смена деятельности, конечно, на лежание на диване и смотрение телевизора (смеется). Вот таким образом силы восстанавливаются очень скоро.

Юрий Чурсин. Фото: Светлана Яковенко

- Можно. Баланс между любовью и свободой заключается в том, что ты абсолютно свободен делать человека счастливым, того человека, которого ты любишь. Порой это даже заставляет тебя сталкиваться с такими мыслями, как "а вдруг это бесполезно, а вдруг это никому не нужно, и что из этого ничего не выйдет". Но все эти страхи блекнут перед свободой любви. Свобода любви это и есть осознание того, что человек свободен любить несмотря ни на что. Если ты решаешь для себя этот вопрос, то в тебе нет никакого сомнения в том, что твоя жизнь растворена в другом человеке, вот из этого ты обретаешь свободу. И ничто не может тебя остановить. Ты об этом даже не задумываешься, а просто живешь.

- Друзья, пользуйтесь информацией во благо. Ограждайте себя от соблазнов и неправд. Ведь то, чего нет, очень часто может заполнить всю жизнь, и привести к тупику, оставить человека в жутком одиночестве. А ощущение правды и точного понимания, что происходит, делает людей счастливыми.

«Интер» 07 июня 2007

Юрию Чурсину в кино не раз приходилось сталкиваться с мистикой. В сериале "Хиромант" его герой учится читать судьбу по линиям на руке, а в фильме Кирилла Серебренникова "Изображая жертву", где он сыграл главную роль, ему постоянно является призрак. Сам Юрий считает, что это не случайность, а влияние кармы.


Хироманты и брахманы

- Говорят, что один из брахманов во время съемок в Индии предсказал вам, что проживете до ста лет...

- В Индию герой фильма приезжает специально для того, чтобы отыскать храм, где ему наконец, объяснят предназначение в жизни. И там на одной из улиц Бомбея увидели брахмана, который и рассказал, что я проживу до ста лет. Но в любой момент момент могу умереть.

- Вы в это верите?

- До ста лет - маловато. Хотелось бы - до ста пятидесяти! Хотя кто знает - что будет? Но индусы особая нация, для них предсказать будущее - вещь вполне обыденная. Почему же им не верить? Может быть они и обладают способностью считывать такую информацию.

- Были сложности во время съемок в Индии?

- Нет. Нам даже разрешили снимать внутри храмов и предоставили полную свободу. Более того, брахманы согласились играть в фильме самих себя. Они с легкостью отрабатывали по несколько дублей и крупных планов. Играли очень органично и естественно. Очень артистичная нация.

- В "Хироманте" много экстремальных ситуаций. Что больше всего запомнилось?

- Нам пришлось снимать в настоящем морге и тюрьме. Было довольно жутко. Вообще, за весь съемочный период удалось пообщаться с огромным количеством необычных людей - начиная от брахманов и хиромантов заканчивая тюремщиками и заключенными. У каждого своя философия, свой взгляд на мир.

Скандал не решает проблем

- В сериале есть любовная линия?

- И не одна. Когда прочел сценарий, мне понравилось, что характер у героя - Сергея еще не сформирован. Он находится в поиске себя. То же самое с ним происходит и в отношениях с женщинами. С одной стороны у него есть настоящая большая любовь, к которой он очень привязан, ради нее готов даже отдать свою жизнь. А с другой - он способен на случайные связи, ложь, обман. Это очень сложный персонаж, но тем он и интересен.

- В фильме ваш герой довольно жесткий и даже жестокий. А какой вы в жизни?

- Я бываю очень разным. Те черты, которые мне не нравятся, стараюсь изживать. Бывает, конечно, - начинает заносить, иногда хочется выплеснуть какой-то негатив, но ведь есть другие пути решения проблем, чем скандал и пустословие. Понимаю, что нужно сдерживать себя.

От хироманта до Лермонтова

- Почему выбрали актерскую профессию?

- Я из семьи военного. И в раннем детстве родители пытались как-то меня образумить, ведь у нас не было в семье ни одного артиста. Они хотели, чтобы я поступил в институт туризма или занимался ювелирным делом. Но я настоял на своем, и меня отправили в Щукинское училище. Надо сказать, что родители меня очень поддерживали, помогали, чтобы я мог заниматься только учебой. Но все равно это было очень сложное время для меня, потому что до поступления я был в театре всего один раз. После выпуска попал в театр Вахтангова, но, проработав там четыре года, ушел. И как раз в этот период предложили сняться в "Хироманте". А потом меня пригласили во МХАТ. Здесь я попал в такую атмосферу заботы и любви, которую создает художественный руководитель театра Олег Павлович Табаков, какой, пожалуй, нет нигде. Параллельно снимаюсь. Недавно закончилась работа над сериалом "Мишель Лермонтов" режиссера Наны Джорджадзе.

- О чем фильм?

- Это фильм о жизни великого русского поэта, но без украшательства и идеализации. Попытка выяснить из "какого сора растут цветы".

- Ваши друзья из актерской среды?

- Я дружу со своими однокурсниками - Светой Антоновой, которая недавно снялась в "Охоте на пиранью", ее мужем Олегом Долиным, Артемом Семакиным (Коля Зорькин из "Не родись красивой), Сергеем Епишевым.

- Как проводите свободное время?

- Люблю путешествовать. В мире столько хороших мест. Хочу побывать в Перу. Мне кажется, что там по-другому воспринимаешь мир. А еще было бы очень интересно вернуться в Индию, но уже в более спокойном состоянии, не бежать, а сосредоточиться на себе, постараться разобраться в своей жизни.

Беседовала Дарья Гайдаренко

"Новая Газета" 19 апреля 2007 года

Известность пришла к нему после фильма «Изображая жертву». Победа картины на Римском кинофестивале и показ по Первому каналу окончательно закрепили имя Юрия Чурсина в умах зрителей. Но театралы отметили его еще в «Откровенных полароидных снимках» и «Лесе» Кирилла Серебренникова.

«Внутренний театр» начался с детства, с очарования клоуном Енгибаровым. Родители — военные — всемерно поддерживали, в Щукинское поступил с первого раза, после взяли в Вахтанговский театр. За три года — одиннадцать ролей, скучно слушать. А потом что-то случилось, щелкнуло — и Чурсин ушел в МХТ. И сразу — ба-бах! — прославился.

В типичном отличнике обнаружилось второе дно — сильного, непокорного, энергичного, самостоятельного человека и актера. Он захотел другой жизни по своим правилам — и получил ее. Сыграл главную роль в сериале «Хиромант» — после этого еще шутил: мультики, говорит, мечтаю озвучивать, как Камерон Диас. В «Господах Головлевых» Серебренникова сыграл второстепенного Петеньку, сына Иудушки, — и понятно стало, что ни эпизода, ни сериала, ни мультика не хватит этому худому, долгоносому и парадоксально привлекательному молодому человеку с отменной пластикой.

Когда в «Чайке» в очередь с Мироновым, а потом и единолично заиграл Треплева — шутки кончились. Но еще до этого он вывел в «Лесе» своего Буланова, и многим стало не по себе. Юный приживала Буланов женит на себе бальзаковского возраста помещицу-богачку — и нет вокруг на десять верст человека подлее, умнее и удачливее. Оправдание жиголо? Воля ваша, Чурсин просто ставит перед залом зеркало. Кому-то, может, и режет глаза.

20 апреля Кирилл Серебренников выпускает в МХТ премьеру «Человек-подушка» по пьесе Мартина МакДонаха. Чурсин играет Ариэля — жестокого следователя-дознавателя, способного на убийство во время допроса. При этом Ариэль говорит о себе: «Я — хороший полицейский». Накануне премьеры Чурсин думал вслух: почему ему снова выпало играть палача, который когда-то был жертвой?


— Что вы вынесли из работы в театре Вахтангова?

— Важность ансамбля. Чувство партнера. Что работу нужно делать с любовью и много. Что положение актера должно быть уважаемым. Человеку не должно быть стыдно, когда он говорит, что он актер.

— А почему эти мысли приходят вам в голову?

— Жизнь по-разному складывалась.

— Вы играли Сципиона в «Калигуле» театра Вахтангова. Сципион говорит о Калигуле: «Он многому меня научил. Некоторые его фразы я помню наизусть». О ком так может сказать Юрий Чурсин?

— О Михаиле Александровиче Ульянове. О Римасе Туминасе. О Григории Дитятковском. О Кирилле Серебренникове. О Сергее Маковецком — он не отпускает тебя, играет, как ребенок на детской площадке, забывая обо всем. И заражаешься, входишь в игру с головой.

— Слышала, что с Серебренниковым вас познакомили хореографы Саша Конникова и Альберт Альберт, с которыми вы так незабываемо играете роль барельефа (неподвижно в течение часа!) в перформансе «Новый год» на «Фабрике». Как это было?

— На «Калигуле» режиссер Павел Сафонов пригласил ставить хореографию Альберта Альберта. На премьеру пришел Кирилл. Через месяц пригласил меня играть в «Откровенные полароидные снимки». Потом был «Лес».

— Ваш Буланов просто жаждет счастья и добивается его теми талантами, которыми располагает?

— Буланов ненавидит тот полунищий мир, откуда пришел, и все время стремится измениться, добиться каких-то невиданных им раньше благ. Но со временем между ним и Раисой Павловной возникает любовь. И на этой волне он способен по доброй воле одаривать Гурмыжскую…

— Критики писали: ваш Буланов — Путин, а Гурмыжская — Родина-мать.

— Гениальность Островского в том, что текст вечен. Президент, губернатор, хозяин дома — у Буланова может быть любая должность. Универсальность структуры «Леса» в наблюдении — кто кем соблазнен, кто чем является, кто чего добился. Привязка к именам и времени делает материал мелким; шутка про это, конечно, в спектакле есть. Но важнее все-таки монолог Несчастливцева.

— Кто автор уже легендарной фразы, что «русское кино в ж… — один Федя Бондарчук молодец» в фильме «Изображая жертву»? В пьесе Пресняковых ее вроде бы не было.

— Пресняковы — авторы сценария фильма, и фраза их. Братья очень талантливые. Их ирония на самом деле простирается гораздо дальше подобных оценок русского кино.

— Как вы думаете, они могли бы оказаться на месте Катуряна Катуряна и Михала, осужденных за убийства по литературным сюжетам братьев-писателей в «Человеке-подушке»?

— Нет, они могли бы оказаться на месте Вали в своей же пьесе «Изображая жертву». Катурян Катурян и Михал не имеют такого чувства юмора и чувства легкости на дне ужаса, как Пресняковы. Катурян Катурян и Михал как раз погружаются на дно жизни, «копают» ужас в действительности. Мы задавали себе ваш вопрос на репетиции — но нет. Это другие характеры современных мыслителей.

— Ваш герой Ариэль в «Человеке-подушке» — палач, а Валя изображал жертв преступлений. Как они внутри вас соотносятся?

— В «Человеке-подушке» все немножко жертвы. Нет ни одного здорового человека, все со смещенным чувством прекрасного. Это интересно — играть перевертышей. И Валя в «Изображая жертву», и Ариэль — палачи из-за того, что когда-то были жертвами.

— Экзистенциальный выбор в современном мире сводится к выбору между ролями жертвы и палача?

— Это всего лишь роли. Никакого экзистенциального выбора сейчас люди не испытывают. Какой невероятный подвиг человек совершает сегодня при принятии решения, если для него все решения допустимы? Можно быть кем угодно и никого этим не удивить.

— Может быть, подвиг сегодня — в отказе от навязанного релятивизма?

— Да, наверное.

И все равно я стою за жизнеутверждение. Можно пробиться к любви, к счастливым состояниям! Человек рожден для этого, а не для страданий и рефлексий. Главенствовать, чтобы выжить, — мир старается жить так. А ведь можно отключиться и жить просто телом, гармонично занимая место в этом мире. Или — разминать сердце. Хорошо, если у человека карма удачная. А если нет? Его начинает пожирать, извините, монитор отклонения.

— Что это?

— Антонио Манигетти придумал такую теорию в области психосоматики, согласно которой в современном мире доминирует человеческий мозг. Мозг, рассудок, защищая сам себя, обогащая свои стереотипы богатства и семьи, изменяет человеческое поведение, сбивая его заложенными стереотипами. Все медиапространство на это работает. Люди со сбитой системой передают свои программы следующим поколениям, а тем уже совсем тяжело выскочить из заведомо простроенных структур и начать работать для собственной души.

— Вы даже сейчас ухитряетесь пробиваться к маленькому счастью — разговаривая со мной, делаете себе массаж головы, разминаете мышцы рук, почесываете друг о друга копытца (на ногах Юрия японские сапожки nindja shoes, похожие на копыта).

— Это отклик организма. От нехватки расслабленных состояний. Иногда организм доводится до такого состояния — и тогда начинает сам себе делать массаж. Но утром делать зарядку и бросаться в бассейн все равно не может.

— Валина болезнь эмоционального онемения вам не близка?

— Совсем не близка. Онемение эмоций кажется мне делом крайне вредоносным. Хотелось сделать его таким, но никак не оправдывать. Есть определенная симпатичность в его революционном состоянии, заложенном провокаторами Пресняковыми.

Но в Пресняковых есть состояние соответствия самим себе, они работают над этим очень плотно. А в Вале — нет.

— Недавно «Изображая жертву» показывали на Первом канале, потом устроили большую дискуссию в студии. Вам было интересно?

— Это было телешоу — и отталкиваться нужно от этого. Звучало мнение профессионалов, дискуссия была прекрасная и серьезная. Но это не зрительский голос. Огромное упущение — возрастная рамка высказывавшихся. Там не было 25—30-летних, тех, кто больше похож на Валю.

А им есть что сказать. Это поколение, которое вот-вот проявится. Среди них масса самостоятельных, влияющих на пространство людей. Есть двадцатилетние владельцы ресторанов и дилерских компаний — и они осознают, что важнее качество, чем количество, что за счет медленного, но качественного роста можно добиться большего. Вслушиваюсь в текстовки ломаного русского хип-хопа и понимаю, о чем человек поет. Многие из тридцатилетних уже депутаты. Они одной ногой там, где творят закон.

В тридцатилетних заложены советское воспитание, эйфория 90-х и космополитизм, который часто превращается в безразличие к собственной стране. Это люди двойственные — они не ходят на выборы, потому что они уже купили землю во Франции и уедут в любой момент, они это знают. Для них переезд на ПМЖ в другую страну не является страшным переходом из одной жизни в другую. Это люди с трезвым, безразличным умом, немножко не хотящие. Когда были шальные 90-е, им было по 13 лет. Они знают от старших братьев, что можно потратить за три дня три миллиона долларов, улететь в банкротство и снова заработать шесть. Романтика тех лет прошла.

А в тот момент, когда они повзрослели, везде висели объявления «Завтра выборы Владимира Владимировича Путина». Они очень трезвы, но и позитивизма в них много. Они понимают, что гламур — это совсем не стразы. Они помнят сквоты 90-х. 90-е были временем, когда имел значение каждый год и каждый год имел свое лицо.

— Сегодня ники электронной почты говорят о человеке больше, чем фото в паспорте. Что значит ваш ник «галлюциноз»?

— Галлюциноз — что-то из области иррационального, неопределенное и не подчиненное логике. Смешное слово. Мне нравится. К тому же у меня теперь новый ник — в нем есть радостное слово «ура».

Беседовала Екатерина Васенина

– Юра, вы везучий человек?

– Для меня все непросто. Я знаю многие свои недостатки. А раз тебе известны твои проблемы, значит, ты их каждый раз преодолеваешь. Это не позволяет оценить то, что я сделал, как сплошные удачи. Все, что со мной происходит, я бы назвал иначе. Я добился определенной популярности. Но назвать каждое свое выступление блистательным – не рискну. Понимаю, какие «штампы» и «неправильности» неосознанно выскакивают в каждой роли.

– В Щукинское училище вас приняли с первого захода – согласитесь, это везение. И в театр вас взяли сразу после института.

– Какой-то процент везения в моей жизни присутствует. Я собирался работать в Театре сатиры. Уже был штатным актером. Но перед началом сезона меня пригласили в театр им. Вахтангова. Был тяжелый выбор. Пошел в театр Вахтангова, а позже оказался в МХТ.

– Так вы были нарасхват – это должно вселять уверенность в собственном таланте.

– Да ну что вы! Такого ощущения у студента, который только что выпустился, быть не могло. Еще учась в Щуке, я знал, что многие молодые актеры, принятые в Вахтанговский театр и по пять лет там отслужившие, не сыграли вообще ничего! В итоге они были уволены из театра. Им говорили: «Вы о себе никак не заявили, и на этом мы с вами прощаемся». Зная это, быть уверенным в своем таланте и вообще в своей судьбе – невозможно. Подобные вещи происходят в любой профессии с молодыми кадрами. Нет опыта работы – и ты всегда можешь оказаться за бортом.

– Сколько лет вы чувствовали себя на испытательном сроке?

– До сих пор чувствую. Любая новая роль – внутренняя паника. Я каждый раз не знаю, как ее играть. И меня постоянно мучает мысль: а своим ли делом я занимаюсь?

– Вы самоед?

– Не могу сказать, что 24 часа в сутки мой взгляд на мир оптимистичен. Трезвая оценка всего, что делаю, – присутствует ежесекундно. Это охлаждает. Приводит в норму. Без такого «холодного душа» – ни в одной профессии не выжить. Порадоваться, что тебе хлопают, когда выходишь «на поклон», – приятно. Но жизнь – это сплошные перемены, в любой момент все может измениться. Но это не плохо и не хорошо. Просто у меня такое ощущение от жизни.

– Если бы я оставил все, что делаю здесь, и уехал бы, к примеру, в театральную школу Лондона – у меня было бы ощущение, что я раскидал любимые дела, как раскидывают любимые игрушки и бросаются за чем-то новым и более красочным. Я так не могу – наверное, это черта моего характера. Это не значит, что у меня отсутствует потребность в информации. Напротив. Постоянно добываю нужные книги у друзей.

– Сейчас охочусь за «Александр-систем». Эта книга написана актером, потерявшим голос. Он был в отчаянии. И неожиданно обнаружил, что голос у него появляется в тот момент, когда его голова находится в том или ином положении – наклонена вперед или чуть назад. Он понял, что человеческий организм создан так, что если он хорошо отрегулирован и настроен, то состояние расслабленности, свободы и покоя дает ему возможность абсолютно владеть собой. Эта книга – что-то вроде энциклопедии правильного поведения. Там, например, описывается даже то, как нужно сидеть за рулем, чтобы твое тело было минимально задействовано на лишние движения. То есть эта система пытается устранить из жизни «мусор», не засорять жизнь ненужными действиями и словами. Не тратить энергию зря, а сохранять ее. Ведь энергия – основной источник долголетия. Кстати, по этой же системе учится и наше правительство. Я не шучу – есть мастера, которые преподают «сильным мира» основы «Александр-систем». А в театрах Англии ее преподают достаточно давно.

– Хотелось бы осваивать эту систему в Англии?

– Сложности с языком. Я знаю 15 слов. А обретение этой системы в полном объеме требует качественного владения английским. Есть еще причина. У меня плотный график работы. Хотя надо уметь регулировать свое время и загружаться ровно настолько, насколько тебе это надо. Для развития личности любая перегруженность – помеха. Я пытаюсь сейчас уйти от тотального существования в «оболочке» актера. Жизнь шире театрального пространства. Я вообще против мнения, будто для актера все замыкается на театре. Это – блокада собственной личности. Ты получаешь информацию только от работы, которую делаешь. Развиваешься однобоко. Оказываешься в замкнутом круге. С одной стороны, ты общаешься только с актерами; с другой стороны – только с заданным материалом. Все это незаметно превращает человека в профессиональную машину, функционирующую по одному маршруту: со сцены – на сцену. Все.

– А куда вы идете из театра?

– Я всегда иду домой. И дом оказывается той точкой, которой начинается и заканчивается адекватное отношение к жизни. Только дома все твои болезненные фантазии – скажем, будто жизнь враждебна по отношению к твоему «Я» – отметаются. Дома реальность отрезвляет и успокаивает. Мой дом – такое счастье со мной случилось – является самым честным местом; только дом снимает с меня все напряжение.

– Что значит «честное место»?

– Это означает, что дома ты никем не являешься, кроме как самим собой. Дома все приходит в гармоничное состояние. Не знаю, что это – мещанство или буржуазность, но мне хорошо дома.

– Вы – замкнутый человек, одиночка?

– Назвать меня одиночкой стопроцентно нельзя. Но, пожалуй, что-то подобное во мне есть. Мне часто комфортно пройтись где-нибудь одному; я могу просидеть несколько часов, думая о своем и ни с кем не общаясь. В этом сосредоточенном уединении для меня много радостного. Но все относительно. Общение с людьми несет огромный заряд энергии, без которого ты замкнешься и попросту съешь самого себя (улыбается). Надо уметь быть одиноким и уметь выходить к людям. Все хорошо в меру.

– Вам не кажется, что каждое поколение отталкивает информацию, приходящую от более молодых людей? Шоры неизбежны?

– Мне кажется, есть универсальные вещи, которые едины для всех поколений. Например, великие произведения искусства. Недавно я был на концерте Бориса Гребенщикова – случайно попал. Слушал его песни впервые. И понял, что продукт, который он производит, несет в мир гигантскую энергию, парадоксальную информацию. Я понял, что Гребенщиков – живой. Понимаете? Все его песни – искусство. А искусство обязательно пронизано божественной искрой, которую считывает каждый, кто родился человеком. Не важно, сколько ему лет, – пятьдесят или двадцать. Я вообще не согласен с тем, что возраст разъединяет. У меня есть друзья намного старше меня – и разница между нами только в количестве информации, которая у нас в голове. В остальном – мы одинаковые.

– Вы сказали: «Гребенщиков – живой». Что в вашем понимании это означает?

– Живой тот, кто не сдается фантомам и стереотипам, кто всегда имеет свободу выбора. Живой тот, кто понимает, что нет остановки, остановка – смерть. И не сдается времени. Я встречал людей, которые почему-то решили, что вся их сегодняшняя жизнь (после советского периода или после того, как молодость ушла) – ужасна. Это рабы времени. С моей точки зрения, говорить о том, как все неправильно и плохо сегодня и как все было правильно и хорошо когда-то – это мертвечина!

– Вы относитесь к поколению людей, воспитанных на клубной культуре

– (Перебивает.) Нет. Возможно, многие мои ровесники воспитаны именно так. Я к ним себя не отношу. Я вообще против того, чтобы относить себя к какому-то поколению. Я – разный, и все мы – разные. Равно как все мы – одинаковые. Нет разных поколений. Есть разные люди.

– И все же, где вы проводите свободное время?

– Если честно – у меня так круто дома, что я именно там провожу максимум времени. Дом покидаю надолго, только когда покупаю билет в какую-то страну и еду туда на пару недель, чтобы увидеть и ощутить новое.

– Я знаю многих людей, которым около тридцати и которые готовы уехать из России навсегда, плюнуть на высшее образование и работать садовниками и даже чистильщиками туалетов где-нибудь в Ирландии.

– В России сейчас больше возможностей для реализации, чем в Европе. Там молодые люди бьются в истерике от невозможности заявить о себе в социуме. Сколько угодно можно говорить, что там чище экология, что там не убивают детей ради политических кампаний, что там люди социально защищены. Но при всем этом у молодых людей там максимально ограничены возможности для личной самореализации. Моя знакомая, уехавшая в Париж, не может пробиться на экран. Для этого ей нужно выстоять миллионные очереди в разные агентства! Масса очередей, пробки! Часто талантливый человек «умирает» или растворяется в толпе неудачников до того, как получает шанс мелькнуть на экране.

– Неужели у нас легче?

– У нас можно постучаться в кабинет и сказать: «Я – могу». И тебе дадут возможность, если ты имеешь идеи. В нашей стране такое еще возможно.

– Как вы относитесь к идеологии?

– Если она создана для сохранения человеческой жизни – она хороша. Если она создана для того, чтобы кормить саму себя, – это безумие. Понятно, что в нашей стране выстраивается тоталитарная олигархическая система. И надежды на иную политическую структуру пока нет. Конечно, можно всех обвинять – вы не голосуете, не идете на улицу и не говорите правительству: «Мать вашу, что вы делаете?! Почему мы в своей стране так не защищены. Почему вы – власть – это допустили?» Можно говорить, что мы живем в обществе, которое заслуживает своего правительства. Но мне кажется, кидать такие фразы – глупо. Знаете, на что это похоже? Когда родители машут рукой на своего ребенка и говорят: «Да он все равно дебил, потому что даже двух слов связать не может». Мое мнение – виноваты родители, если ребенок не обращал внимания на культуру, не читал и теперь плохо формулирует свои мысли. Он не дебил. Он – продукт усилий со стороны своих родителей. Или отсутствия этих усилий.

– Что для вас – история России? Скучная мораль, часть жизни дедов и отцов или «пустой звук»?

- Я придерживаюсь той точки зрения, что история является культурным корнем. Метать копья и ругаться в связи с тем, что случилось со всеми нами в прошлом, – не стоит. Но адекватно оценивать историческую действительность – необходимо. Объективно, беспристрастно, холодно смотреть на исторический бэкграунд – наш долг. Лучше знать, что такое героин. И точно так же лучше знать, что такое история наших войн, в том числе гражданских. И что из этого следует. Не стоит повторять собственные глупости. Это к вопросу – где вы отдыхаете. Дома. Потому что дом – это самые настоящие ценности, которые тебя спасут и не дадут вдруг оглянуться на кого-нибудь и сказать: «Что это ты делаешь здесь, на моей земле? А пошел-ка ты»

Беседовала Елена Кутловская

– От нежелания делать что-то другое. И были, конечно, скромные способности, которые привели к тому, что я оказался на этом пути.

– Леонид Енгибаров мне очень нравится. Гаэль Гарсиа Берналь – не знаю, можно ли говорить о том, что он гений, но он невероятно профессиональный человек! Пересматриваю раннего Ди Каприо, самого раннего: все то сумасшествие, которое он творил, меня очень вдохновляет. И нравится Майкл Питт, который снялся в «Мечтателях» и «Последних днях».

– Времени не очень много, к сожалению. Периодически я пересматриваю Гринуэя. Из последних фильмов, которые смотрел, считаю прекрасной работу Урсуляка «Долгое прощание» – честная, чистая, с хорошими актерами. Хочу посмотреть Павла Руминова «Мертвые дочери», «Эйфорию» Ивана Вырыпаева. И «Пыль». Говорят, что Мамонов – супер-star, как всегда.

– Невероятно профессионально! От начала и до конца. С любовью к кино, без обмана. Мне вообще интересно работать с Серебренниковым – он живой, хотящий говорить. И не о себе, а размышляет и приглашает к диалогу зрителя. Получается очень достойный диалог.

– Брезгливо. Потому что и мне хочется других каких-то историй. И с таким человеком, как мой герой, не хотелось бы сталкиваться. Но когда брезгливость возникает, это опасный момент – можно начать самовыражаться на этот счет. А есть общая художественная задача, и первооснова ее не в том, чтобы морализировать. Кино – история коллективная, это общий труд. Мое отношение, надеюсь, считывается с экрана.

– Я вернулся со съемок в Пятигорске. Нана Джорджиадзе («27 украденных поцелуев». – Прим. ред.) – талантливейший режиссер – снимает фильм «Мишель Лермонтов».

– Лермонтов. Теперь перед каждым школьником надо будет отчитываться!.. А в театре идут репетиции спектакля «Примадонна», ставит Евгений Писарев. Спектакль на МХАТовской основе, но в связи с ремонтом театра мы немножко кочуем. Такая театральная экспедиция. В октябре планируется выпуск.

– Я встретил на этой премии прекрасных людей! Я впервые увидел живьем поэта Вознесенского. Там такие все мастера-мастера! И мне было дан крохотный отрезок времени, чтобы побыть с ними на одной волне и по одному поводу. Это было самое главное.

– Гламурный ли я? (Смеется.) Что вы подразумеваете под «тусовочным»?

– Мероприятия – люблю! Насколько времени хватает. Но все бывает по-разному. Иногда счастлив поездкой на фестиваль. А иногда какая-нибудь скромная встреча меняет всю твою жизнь…

– Так овладеть собой, чтобы уметь все в любом возрасте.

«Игра в шиндай» (реж. Андрей Разумовский, Дмитрий Брусникин, 2006)

«Изображая жертву» (реж. Кирилл Серебренников, 2006)

«Хиромант» (т/с, реж. Антон Борматов, 2005)

«Неудача Пуаро» (т/с, реж. Сергей Урсуляк, 2002)

«Трое против всех» (т/с, реж. Рауф Кабаев, 2002)

«Простые истины» (т/с, 1999–2003)

Лауреат молодежной премии «Триумф» (2005).

Театральная премия «МК», сезон 2004–2005 гг. (начинающие) – Лучшая мужская роль (Буланов «Лес», МХТ им. Чехова).

Лауреат фестиваля «Виват, кино России!» (2005) в номинации лучший исполнитель мужской роли в сериалах («Хиромант»).

Родился 11 марта в 1980 году.

Окончил Театральное училище им. Щукина (курс Ю. Шлыкова) в 2001 году и был принят в труппу Театра им. Евг. Вахтангова. В 2005 году был принят в труппу Художественного театра, где дебютировал в спектакле «Лес» (Буланов). Участвует в спектаклях: «Господа Головлевы», «Чайка». Играет в спектакле Театра им. А. С. Пушкина «Откровенные полароидные снимки» (Виктор).

Полит.ру 28 июня 2006 года

В этом году на фестивале "Кинотавр" главный приз получила картина режиссера Кирилла Серебренникова "Изображая жертву". Корреспондент "Прагматики культуры" на Полит.ру Леонид Клейн встретился с исполнителем главной роли в фильме Юрием Чурсиным и расспросил его о разнице между инсценировкой и экранизацией пьесы братьев Пресняковых, а также о жертвах любови к японской кухне.


- Юрий, вам не кажется, что и сам фильм, и его название - это своего рода диагноз всему обществу, что картина гораздо глубже, чем просто гамлетовский сюжет, пересказанный на современный лад?

- Это, конечно, реакция на современное состояние общества. Мне сложно говорить, я все-таки артист, и мое личное самовыражение было в создании образа главного героя. Ведь от артиста зависит, в конечном счете, не так много. Общая структура произведения, его идея - все это исходит от автора, режиссера и оператора. Мы отталкивались от того, что хочет режиссер и если картина по-настоящему «попала» в зрителя, то слава Богу, потому что хочется, чтобы она вызывала не только смех от знаменитого монолога про футбол.

- В фильме говорится, что герою около тридцати лет, но, он выглядит моложе. Кстати, сколько вам лет на самом деле?

- Мне 26. Что касается моего героя, то нельзя же отрицать инфантильность современного общества. Какой-то общественный слой является ведомым, и сформировалось поколение, которое не желает действовать и проигрывает тому поколению, которое было раньше.

- Но ведь следователь, с таким пафосом осуждающий молодежь, точно так же изображает жертву. Например, жертву нашей слабой сборной по футболу, которая не оправдывает его надежд уже в течение 26 лет… Не говоря уже о том, что он халатно относится к своим обязанностям.

- Ну конечно. Пьеса братьев Пресняковых тем и удивительна, что в экранизации обнаруживаются какие-то новые вещи. Взять того же Валю [герой, которого в фильме играет Ю. Чурсин - ред.]. Ведь в спектакле я его немного оправдываю, получается, что он пытается выскочить из этого общества, которое тоже изображает жертву. А в фильме получилось, что главный герой является демоном в сонме других демонов…

- В картине он действительно получился циничным и равнодушным.

В результате создается впечатление общей безысходности. Я просто хочу сказать, что это не моя заслуга. Это произведение братьев Пресняковых и режиссура Кирилла Серебренникова.

- Может быть. Но в фильме прекрасно играют все исполнители. Совершенно поразительно исполнила роль матери Вали Марина Голуб. С одной стороны, такая мягкая и добрая женщина, с другой - когда она снимает с себя эту тяжелую, душную шубу - просто волосы дыбом встают…

- Марина Голуб - замечательная актриса. Она, по сути, играет две роли. Потому что в спектакле она исполняет роль мамы, которой вообще не нужен сын, и одновременно изображает некий материнский долг…

- Опять же, "изображает". Ведь она тоже думает, что является жертвой обстоятельств…

- Да. Но в картине получилось, что этот внешний мир уже как бы устоявшийся, пустивший корни, как-то пытающийся прожить свою жизнь. И этот постаревший дядя, который тоже хочет какого-то счастья и поэтому пытается выгнать из дому молодого человека, мешающего ему жить. В фильме мать немного жалко, получается, что она теплее и несчастнее главного героя.

- В фильме есть очень страшная «сексуальная» сцена. Ваш герой голый в заячьей маске, а на полу - игрушечные зайчики. Жуткая смесь инфантильности и какой-то плейбоевской похоти.

- Да. Это ребенок, который ни о чем не думает, и это человек в маске, у которого нет истинного лица. Здесь очень много всего.

- А насколько для вас была актуальна ассоциация с главном героем из повести «Над пропастью во ржи»? Та же кепка, то же асоциальное поведение и проблемы в семье. Получается русский Холден Колфид, только без любви.

- Ну, конечно, это история героя-одиночки. Но это очень традиционный образ, и не Селенджер его придумал. Раньше такие герои обладали обаянием, на них возлагали надежды. А теперь … остается только процитировать иронический монолог капитана в финале фильма: «Они идут на такие ответственные работы, на атомные станции, управляют поездами…» Героя нет. И откуда возник этот вирус прокручивания собственной жизни, это предмет для разбирательства. Ведь мой герой вообще ничего не хочет, он просто поглощает в себя жизненное пространство и не оставляет после себя ничего живого.

- Кстати, по поводу жизненного пространства. Мне кажется, что суши-бар - очень удачно выбранное место для финального монолога. Повсеместная мода на японскую кухню, когда люди приходят в эти рестораны и изображают, что им очень вкусно - такая же мнимость, как и все остальное в этой картине.

- Конечно. Братья Пресняковы вытаскивают из реальности самые абсурдные вещи. Потому что ведь это абсурд: как долго страна привыкала держать эти палочки, и все эти попытки модной кухни, которая на самом деле очень странная. Не говоря уже о том, что Россия не кончается Москвой, где все это более ли менее прижилось. Представляете, как люди могут реагировать на сцену в суши-баре где-нибудь в Белгородской области!

- У фильма была очень сильная предпрокатная реклама. В салонах связи и торговых центрах на кафельном полу можно было увидеть контур убитого человека, была наружная реклама, Кирилл Серебренников по радио говорил о своей новой картине. Между тем, представляется, что «Изображая жертву» - кино не для массового зрителя.

- Когда продюсеры поняли, что это так, их охватила легкая паника. Они в какой-то момент увидели, что это совсем не кассовое кино. На этапе монтажа стало ясно, что это фильм «не для всех». Он же очень эклектичный, это такой странный пазл, в котором соединяются совсем разные элементы. А массовый зритель привык погружаться в единую структуру, которая его захватывает с самого начала и до конца. Конечно, это не блокбастер, ведь фильм, если вы заметили, снят за очень небольшие деньги.

- Для вас это первая большая роль в кино?

- В полном метре - да.

- Получается, что вы мгновенно стали кинозвездой. Трудно ли переживать это состояние? Не мешает ли оно работе?

- Слава Богу, я еще не стал звездой. Вы видите, я участвую в проектах, которые не особо кассовые. И я стараюсь быть в тени. Лучше, чтобы меня знало 15 человек, но самых важных и настоящих.

«Вечерняя Москва» 02.11.2005г.

Впервые широкая публика обратила внимание на этого молодого актера в сериале «Хиромант». Он был настолько убедителен, что многие решили: играет настоящий хиромант! После Щукинского училища Юрий Чурсин не затерялся среди звезд Вахтанговского театра. А недавно получил приглашение в МХТ – на роль Буланова в спектакле «Лес».


– Юра, и как тебе в МХТ? Или тебе везде комфортно?

– Но это же место работы. Ничего личного (смеется). Но условия игры другие. В Вахтанговском практически все были учителями. Здесь все по-новому.

– Мне кажется, тебя не назовешь человеком, любящим одиночество…

– Наоборот. Очень его люблю. Бывает, от недельного существования в обществе я уже пытаюсь залечь на дно. Сказать всем, что меня нет, перелистывать журналы, слушать музыку. Иногда даже в компании на меня находит рефлексия. Столько причин вокруг! Ты поворачиваешься и видишь плакат: «Купи себе «черта с рогами»! – и у тебя появляется элементарное маленькое зерно рефлексии, что у тебя именно этого нет. Из этого вырастает огромный вопрос: «Чем ты зарабатываешь на жизнь? Какое место в обществе занимаешь??! Что ты способен сделать для человечества???!!!»

– Раз мы затронули тему денег… Когда ты понял, что это такое?

– Ты хочешь спросить: «Когда вы полюбили деньги?» Отвечу. Как только в магазине «Москва» (и это произошло буквально два дня тому назад) я увидел полное собрание сочинений Александра Сергеевича Пушкина за 38 тысяч рублей. Это то самое академическое издание с тем самым выпуклым портретом на обложке. Как же я сразу полюбил деньги!

– А что, у тебя неважно с благами цивилизации?

– Всё в процессе. Сейчас я живу в Подмосковье. Самая большая проблема – подъем в ранний час, потеря времени на дорогу.

– Машина у тебя недавно. Это сладкие плоды съемок?

– Нет, это благодаря семье. Не брошенный без забот, сын оказался при машине.

– На каком автомобиле прилично ездить актеру? Какие мнения бытуют, на сей счет, в МХТ?

– Например, на большой серебристой машине (смеется). Есть серебристые автомобили поменьше (смеется). А есть русские марки автомобилей. Но… Мой отец говорит: «Каждый автомобилист мечтает о том, чтобы его возили».

– «Господа Головлевы» – твой третий спектакль с Кириллом Серебренниковым…

– Репетиции с ним – горячий процесс. Бывают же режиссеры наблюдающие: «Скажите, что бы вы здесь сделали?..» Это зависит от характера режиссера, а не от степени его таланта. А у Кирилла жажда сделать спектакль вместе.

– Можешь ли ты упрекнуть себя в какой-нибудь страсти?

– В честолюбии! Оно есть у любого. Но качество его бывает разным. Есть люди, честолюбивые там, где мужчине честолюбивым быть стыдно, а женщинам – неприлично. Вот я к ним и отношусь. В приоритете у меня актерское честолюбие. Впервые я понял это, когда увидел, что все мои однокурсники работают лучше меня. Это произошло на второй день первого курса. И мое честолюбие вдруг взвилось.

– А в чем ты азартен?

– В последнее время – правда – в покупке книг! Недавно купил полное собрание сочинений Чехова в 30 томах.

– И поставил на полку?

– Конечно! Весь пафос именно в том, что это покупается и ставится. Меняется просто место оберегания: из менее пыльного магазина книги перемещаются в более пыльную квартиру. Но можно всегда открыть и прочесть! И это очень удобно. Меня сейчас вводят на Треплева, и я от общения с пьесой «Чайка» получил массу впечатлений. Чехов, конечно, человек злющий. А насколько Антон Павлович безжалостен ко всем персонажам! Не дает им ни надежды, ничего… Вся пьеса заключается в раз-ру-ше-нии надежды. Нет ни одного счастливого персонажа. И, о ужас, ни одного персонажа, вызывающего уважение. В общем – у него все очень хорошие, но очень несчастные люди.

– Зритель театральный тебя знает хорошо. А ты в кино сейчас где-нибудь снимаешься?

– Заканчиваются съемки у Сергея Ткачева в сериале «Частный заказ». Меня соблазнило, что там нужно было играть подонка. А я так давно этого не делал!.. Представь, играю с удовольствием.



ДОСЬЕ «ВМ»

Родился в 1980 г. в Казахстане. В 1997 г. поступил в Театральное училище им. Щукина на курс Юрия Шлыкова. Сразу после окончания училища в 2001 г. был принят в труппу Театра им. Вахтангова. С 2005 г. работает в МХТ им. Чехова.

Роли в Театре им. Вахтангова: Леандро («Король-олень»); Бобчинский («Ревизор»); Эдгар («Лир»), Сципион («Калигула»).

Фильмы: «Хиромант»; «Неудача Пуаро».

Беседовала Марина Зельцер

— Юра, вы росли в семье военного, не было намерения пойти по стопам отца?

— Эту карму отработали младший папин брат и мой двоюродный брат, поэтому мне было предоставлено право выбирать самому. Еще в семилетнем возрасте меня потряс клоун Енгибаров и его пантомимы, я стал ему подражать, копировал с экрана какие-то мизансцены. Потом удачно выступил в школе с номером, получилось смешно, мне это понравилось. А когда пришло время выбирать профессию, подумал, почему бы не стать актером. Я изначально не хотел сидеть в офисе, переводить иностранные тексты, заниматься туристическим бизнесом и т д. Конечно, когда я озвучил свой выбор, родители только руками развели.

— Что вас больше всего поразило в театральной среде?

— То, что можно получить ту или иную роль, общаясь в определенной компании, так называемой тусовке. Помимо того, я все больше убеждаюсь, что с актерами очень тяжело общаться: они могут говорить только о театре, кино, обсуждать последние роли и премьеры. Вообще для богемной среды характерен некий вакуум, а вокруг кипит жизнь, и, когда сталкиваешься с ней в свободное от работы время, понимаешь, что многое упущено. Например, я совершенно не знаю Интернет, не имею доступа к каким-то элементарным радостям жизни - танцам, велосипеду, скейту, к тому, что могут даже двенадцатилетние мальчишки.

— А чем заполнено ваше свободное время?

— Чтением книг, прогулками, иногда я просто бездельничаю, чаще - учу роли, люблю приходить к своим друзьям, которые мне все время что-то рассказывают про жизнь, допустим, об открытии галереи, о которой я и не подозревал.

— Если потек кран, он течет полгода, потом в какой-то момент, получив родительское наставление и устыдившись, я его чиню. Квартиру убираю три дня, правда, исключительно сам. А моя главная мечта — посудомоечная машина!

— Но зато это буду делать не я!

— Жениться ради того, чтобы кто-то мыл чашки?! Разве для этого люди женятся?

— Действительно, и зачем люди женятся?! Для меня это загадка.. Наверное, для того, чтобы рядом был человек, который оставляет тебе право быть собой, который с тобой так разговаривает, что тебе ничего больше не важно в жизни, потому что все по-настоящему. Кто-то сказал, что лучший человек — это тот, который знает, когда нужно с тобой молчать, а когда нужно поговорить.

— Это важно для любого человека. Как раз не хотелось бы, чтобы на отношение ко мне влияло то, что я актер. Моя профессия - это мое личное дело.

— Конечно же, много: остров хороший, яхту небольшую, квартиру на Никитской улице, "ягуар", нет, лучше "мустанг" 64-го года и несколько произведений искусства на стене.

— Ну а какие еще?

— А я ничем не болею. Мне нельзя.

— «Нельзя» — это тот самый вопрос. Поскольку, когда ты не допускаешь, что можешь болеть, ты и не болеешь. Как только подумаю: «А не поболеть ли мне», — на следующий день заболеваю.

— Есть какие-то милые актерские суеверия, в которые нельзя не верить, например, если упала пьеса, на нее надо срочно сесть, на землю или на пол в ресторане, куда угодно и где угодно, — это закон. Есть произведения, окутанные мистическим ореолом, такие, как «Маскарад», «Пиковая дама», «Ричард III». А в жизни, я считаю, во что человек верит, то и получает.

— Приезжала женщина-хиромант, когда она смотрела у всех руки, я наблюдал, как она это делала, последовательность этих действий. Вообще хиромантия — визуальная наука, линии на руке, само строение рук, узлы на пальцах, длина и форма ногтей — все имеет значение. Но из той литературы, которую прочел, готовясь к роли, я понял, что многое в человеке задано его характером, который, в свою очередь, накладывает отпечаток на те же линии рук. Хиромантия учит считывать такие вещи.

— Все зависело от красоты девушек и степени настойчивости молодых людей. Конечно, я не брал на себя ответственность за верность своих пророчеств, поэтому подавал их в такой форме и таком тоне, что было ясно: хиромантия — мой сценический опыт. Я понимал, что мог элементарно навредить человеку, задав ему определенную программу. Ведь когда я доходил в книгах до дурных знаков и искал их на своей руке, то обязательно обнаруживал..

— Бродя по улицам Бомбея, мы обратили внимание на старого индуса, который сидел на улице и гадал по руке, причем первым делом он каждому хладнокровно называл дату смерти. Режиссер решил снять сцену, в которой я подойду к нему, дам руку, он что-нибудь скажет, а затем я спрошу у него нужный мне адрес. Ему это все популярно объяснили, а когда я сел и протянул руку, он стал предсказывать реальные вещи. Мне их переводили, правда, на английский, а в силу своего небезупречного знания языка я многое не понял.

— Тысячу лет.

— Из любопытства хотел бы, но только тысячу, не вечно.

— Не знаю, мне кажется, что с какого-то периода актерствовать стыдно. С того момента, когда зритель приходит посмотреть не на то, как ты играешь, а на то, каким ты стал.

— Прежде всего это выбор самого актера. Я знаю многих прекрасных театральных артистов, которые стали сниматься исключительно в сериалах. Театр и кино — разные профессии, кому-то везет в одном, кому-то в другом.

— У театра более ограниченный круг зрителей. Человек может проработать на сцене 10 лет, но однажды, удачно появившись в сериале, он заинтересует зрителя, на него пойдут люди. Это и не хорошо, и не плохо - это так. Кто-то может получить свободу и доступ к каким-то новым работам только за счет того, что он где-то засветился. Правда, иногда случается так, что это не имеет никакого значения.

— Да, самый сильный стереотип - у потенциальных работодателей, продюсеров и режиссеров, которые заштамповывают актера, давая ему те роли, которые у него хорошо получаются. Намного приятнее работать с теми, кто разрушает устоявшиеся представления о типаже, пытаясь открыть актера в новой роли. Несомненно, и сам он должен быть к этому подготовлен, быть гибким, разнообразным. Опять же существует вопрос выбора, всегда есть возможность отказаться. Это личный путь каждого. Если ставить на быстрый успех, то, конечно, лучше идти по проторенной колее, но это в то же время и опасный путь, есть риск просто сойти с ума. Бывают случаи, когда актер не выходит из образа, говорит голосом своего персонажа.. Я же хочу всякий раз найти что-то новое, сыграть то, что еще не играл.

"Только ты", №7, 2005г. Юрий Чурсин.

- Приходил один специалист, который кое-что нам подсказал. Но в основном все было нафантазировано. Не было такого, чтобы я посещал курсы хиромантии. Кстати, картина создавалась до последнего момента ее выхода на экран. Менялся порядок серий, а получившийся финал даже меня самого удивил.

- Открытым, когда никто ничего не понимает. И зритель сам все додумывает.

- Несколько сцен в сериале снимались в Индии...

- Там были настоящие хироманты, которые говорили то, что есть на самом деле. Одного мы нашли на улице, а второй был брахманом в храме, где проходили съемки.

- Узнали у них свое будущее?

- У меня на руке написано, что доживу до ста лет, но в любой момент могу умереть.

- А вообще в предсказания верите?

- Где-то в глубине души я, конечно, тешу себя мыслью, что проживу ста лет, но я к этому не прислушиваюсь. Хиромантия - еще не изведанная наука. Для меня она осталась на уровне не очень приблизительного знания, хотя видимо, в этом деле можно чего-нибудь добиться. Но у людей в жизни столько проблем, что им некогда изучать свои руки.

Юрий Чурсин. Фото: Влад Волков

- Так и не поняла: вы верите в предсказания или нет?

- Я считаю, что вокруг нас хаос, но все зависит от наших поступков. Да, что-то предначертано, но не кем-то свыше, а заложено внутри человека: кто его родители, как он развивался. Эта предопределенность для меня заключается в материализме, а не в эзотерике. Заботиться о себе, строить свою жизнь - обязанность людей.

- В "Хироманте" вы однолюб. Верите в такую любовь?

- Конечно. Мои родители благополучно прожили в браке 25 лет. И я знаю что можно двум людям жить в мире, оставаясь самостоятельными личностями.

- Вы похожи на своего героя?

- По-моему, нет. И не считаю этот образ положительным. Мой герой может кричать на женщин, убивать людей. Первое так же отвратительно, как и второе. Кода не можешь сдержать эмоции, то становишься неадекватен, а ведь ты человек и должен себя контролировать, иначе зачем тебе мозги?

- Вы из актерской семьи?

- Совсем нет. У меня семья военного.

- Родители поддерживали вас в выборе профессии?

- Они мне очень помогали, а потом в какой-то момент отпустили, чтобы я добивался цели самостоятельно. Они уважительно относятся ко мне, потому что это мой собственный опыт.

Юрий Чурсин. Фото: Влад Волков

- С чего ты вдруг решил стать актером?

- Еще в школе я спросил себя: кем бы я мог стать? И ответил: мог бы стать актером. На этом все и становилось. Потом я поступил в Щукинское театральное училище, но учеба - это совсем не легкий процесс. И преподаватели очень много выкладывались, чтобы из меня что-то получилось. После института меня взяли в Театр имени Вахтангова. В этом плане мне повезло: каждый год выпускается более сотни студентов на десяток театров в Москве, и очень сложно удержаться на плаву. Я прослужил в этом театре три года, потом оттуда ушел и вскоре был приглашен Олегом Табаковым в МХТ имени Чехова. Сейчас я играю с спектаклях Кирилла Серебренникова - "Откровенные полароидные снимки" и "Лес", репетирую у него же в новом спектакле "Господа Головлевы", а также занят в "Идиоте" в театре Олега Табакова.

- Для меня популярность - это количество интересных ролей, на которые актера начинают приглашать. А то, что в спину кричат "Хиромант"!, это не популярность, а одно из условий актерской профессии, побочный эффект. Правда, когда на человеке сосредоточено много внимания, очень тяжело удержаться, чтобы не начать слишком внимательно относиться к самому себе.

- Боитесь "звездной болезни"?

- Нет. Если ты просто зазвездился, то любой человек может тебя привести в чувство. Страшно слишком зацикливаться на себе, так нетрудно и не услышать этого человека.

- У молодого артиста, наверное, планов громадье?

- У меня есть мечта - сыграть более сотни ролей! Шутка, конечно. А если серьезно...Для того чтобы мечтать о какой-то роли, нужно понимать, зачем она тебе нужна, на что ты сейчас способен. Я верю: если желание реально - оно сбудется. Нужно элементарно узнать, как что делается. Так случилось у меня с Кириллом Серебренниковым. Я хотел с ним работать - он очень интересный для меня режиссер. И все удачно сошлось. И все же я знаю, какую роль я хотел бы сыграть. Правда, ее уже сыграл Олег Евгеньевич Меньшиков, и мне ее уже не предложат. Это доктор Живаго, хотя все может быть...

- Фандорина я хотел бы сыграть в двадцать лет. Мне он виделся таким нелепым русским Байроном. Сейчас уже нет желания его сыграть, потому что образ, как мне кажется, не прописан, он очень зыбкий. В нем нет харизмы, а есть очень много компромиссов. А вообще, что касается ролей...Хочется много и разных. Но у меня нет интереса цепляться за то, что я уже сделал. Когда чувствую что это происходит, становится обидно за себя. Я же мужчина - я должен охотится, куда-то двигаться, и чего-то добиваться.

Юрий Чурсин. Фото: Влад Волков

- А в рекламе согласились бы сниматься?

- Я видел такую рекламу, в которой с удовольствием бы поработал. У меня есть несколько дисков с фестиваля "Каннские Львы" - по актерским работам, по стилю это сделано потрясающе, гениально, невозможно глаз отвести! А в нашей рекламе много хамства и неприличностей. Есть такой закон: любой ролью ты должен заболеть, полюбить ее всячески защищать, иначе не получится.

- И все же: при выборе ролей у вас есть какие-то ограничения?

- Нет конечно. Хотя сериал - это уже повтор. Но я не против, например, крохотных интересных эпизодов или съемок в мультфильмах. Озвучить мультфильм - моя мечта! В России была замечательная традиция, у нас издавна мультфильмы озвучивали потрясающие актеры. Кстати, в Голливуде это только начинается.

- Любите смотреть мультфильмы?

- В последнее время люблю японские аниме. В них много смысла - там говорится и про отношение к жизни, и про войну, и про любовь к природе! Я увлекаюсь японской культурой, насколько мне хватает времени. Это мне очень нравится, поскольку все вещи становятся на свои места.

"Сериал" 10 апреля 2005 года

- Я очень рад, что мой персонаж далеко не самый положительный. Играя положительную роль, ты сильно рискуешь выглядеть на экране идиотом. А мой герой неоднозначен. Кроме того, часть фильма снимали в Индии. Незабываемые впечатления! Там благоденствие и свет, нет раздражения на весь мир. Там не нужно думать о том, что тебя могут убить, предать, развести на деньги. Ты не можешь быть никем, поскольку все равны. Однажды я увидел, как женщина пела молитву Кришне. И позавидовал ему. Подумал, что если бы мне такая женщина так пела - я бы стал богом. И меня греет мысль, что можно сбежать туда и снова почувствовать себя свободным. Надо купить домик на Гоа. Я уже думаю об этом.

- Я читаю со скоростью черепахи, которая разморена солнцем и пытается дойти до воды. Все оккультные истории были прочитаны лет в 16. Ничего не понятно, но здорово.

- Для себя почти нет. Вот биографию Че Гевары. Меня одна девушка спросила: а что ты знаешь про него? И правда? Ну, он курил трубку, пил мате. Сейчас я только познаю этого человека. Почему больной астмой юноша стал революционером? Я хочу узнать, откуда люди берут силы.