- Нет, это не личная проблема. Это общее состояние, потому что такой вопрос задаете не только вы, а как-то вот он витает в воздухе.

- Я не могу понять отчего, потому что я, в общем, никуда не девался. Живу своей прекрасной жизнью. Просто то, как сегодня распространяется шум, какие-то новости про человека, – это явление, на мой взгляд, спонтанное, малопрогнозируемое.

- Конечно. Но звучит это немного странно: вот, погрузился человек в сериалы… А я просто продолжаю заниматься любимым своим делом – там, где мне предлагают поле для деятельности. Вот и все. Если вас не зовут в полный метр, как же вы в нем появитесь?

Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

- Да, приходить, кого-то выталкивать из кадра: «Нет, давайте я!» Ну один, ну, может быть, пару раз удастся так сделать. Дальше уже будут отлавливать сетью.

- Мне нравятся определенные куски в сериале «Мятеж». Там есть несколько дорогих моему сердцу моментов, связанных с моим образом. Этот сериал имеет, конечно, свои длинноты, но там хватает и сочных кусков, и прекрасных актерских работ, и режиссерских побед. Сам по себе, в общем, он такой… как любой сериал: кому то нравится, кому-то нет .

- Да. Я сериалы – и не только наши – не очень смотрю, я люблю как-то емкое, собранное кино, не дольше двух с половиной часов.

- В основном что-то из старых черно-белых картин. Пересматривал недавно «Сансет бульвар». В общем, какое-то ретро.

- Ну, не знаю, мне кажется, что в этом есть какое-то разделение человеческой жизни и профессионального окаянства. Я завидую тем людям, которые успевают и работать, и постоянно смотреть что-то новое. Попадаешь в компанию своих коллег, которые начинают рассказывать: «А вы смотрели этот фильм? А вот сериал вышел прекрасный». И я стою разинув рот: везет же людям.

- Конечно, задаю. Всегда. И независимо от того, получился фильм или нет.

- А ответ-то достаточно простой. Когда тебе в руки попадает сценарий, когда ты встречаешься с режиссером, и даже когда уже идет съемка – ни в один из этих моментов ты не знаешь, что получится в самом конце. И все может пойти не так из-за человека, которого ты, возможно, никогда в жизни и не увидишь. Сделают странный монтаж, или странно запишут звук, или композитор напишет странную музыку. Кино – коллективный труд, где каждый может тянуть одеяло в свою сторону. А может, наоборот, все сложиться. Я больше скажу: тот формат кинопроизводства, какой сейчас у нас выстроен, когда главная цель на каждом этапе – заработать, – кажется мне очень странным.

Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

- Кино – это вообще-то произведение искусства.

- Знаете, я часто думаю, что, если бы Чарли Чаплин увидел, какими мы обладаем все возможностями, даже 15-летние дети, он бы хохотал в голос, услышав, что кино – дорогое искусство. Все зависит от таланта.

- Это разные вещи. В русском кино заработок часто не зависит от того, продастся в итоге кино или нет, – все зарабатывают на самом процессе кинопроизводства. Если уж откровенно.

- Ну согласитесь, ведь глупо считать, будто собирается толпа упырей, которые только и думают, как бы заведомо сделать плохое кино. Проблема в том, что у нас часто не важен конечный результат. Считается успехом, если вам много заплатили за сценарий или выделили большую сумму на съемки. Это все заработки в процессе. И это пагубная практика. А в Америке цель – не заработать на производстве, а продать конечный продукт. И тогда ты выходишь на поле здоровой конкуренции.

- Нет, не там. За последний год очень важную роль стали играть интернет-платформы. Это соблазнительная приманка: люди идут туда, потому что там больше свободы, больше возможностей. И делают кино для них совсем не те люди, что продолжают работать на телеке. Благодаря платформам русское кино начинает получаться немножко лучше, набирает темп. На этом же фоне идет смена поколений, приходят молодые ребята-профессионалы, которые имеют наглость делать что-то вопреки, по-честному. И последнее – это пример иностранных компаний, таких как Netflix, которые провоцируют делать качественное кино, выбираться из рутины и кабалы. Ну то есть какое-то движение есть.

- Да. Я ушел из театра несколько лет назад и попытался переформатировать всю жизнь под кинематограф. И тут случился этот пандемический стоп. Я, может быть, в какой-то степени сексист, но мне кажется, что у девочек этот момент как-то проще переживается, потому что им легче находиться в состоянии «ничегонеделания», само течение жизни для них – это уже прекрасная деятельность. А мальчикам сложнее, потому что им важно реализовываться в деле. Со мной произошло примерно то же, что с Кинастоном: ты просто перестаешь делать хоть что-то. А поскольку я не большой любитель выпивать и забросил всякие эксперименты со своим сознанием…

- (Смеется.) …никакого альтернативного выхода я не нашел, кроме как вернуться в театр, признаться, не без удовольствия.

Сцена из спектакля "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

- Кризисы… Экзистенциальные у меня всегда быстро проходят. Если не считать того, что все-таки ты в кадре видишь немножко повзрослевшего парня, чуть-чуть уже другого возраста, чем тот, к которому ты привык. Но нельзя сказать, что это кризис. Это момент ощущения себя по-новому. Надо просто избавиться от иллюзий и не причитать: о боже, хочу, чтобы все стало как прежде. Я стараюсь с этим работать. Потому что инструмент актера – он сам. И я пытаюсь узнать, как теперь этот инструмент заставить работать хорошо, искать другие ноты, пользоваться другими красками. Приятный такой, в общем, интересный процесс.

- Ну, не знаю. Мне кажется, что это просто такой тренд, не более того. Бывает, в силу какого-то пространственно-временного стыка могут стать популярными лысые люди или длинные носы. К тому же история циклична. Например, во Франции Людовика XIV парни стали краситься и выглядели часто порасфуфыреннее, чем дамы, ходили с такими маленькими шпажками, потому что дуэль превратилась в какую-то шахматную партию, то ли дело пару веков до этого, когда огромными мечами разрубали друг дружке черепа. Это тоже был просто тренд. К тому же надо учесть и такой момент. Мы же «столичные штучки» и смотрим на мир через призму социальных сетей. А вот если отъехать буквально на 75 км от Москвы и в какой-нибудь кафешке дальнобойщиков затеять разговор о трансгендерном вопросе, можно огрести пивной кружкой по голове. Так что эта тема – на мой взгляд, развлечение для праздного ума.

- Ну смотрите, я снимался недавно под Сергиевым Посадом. И в кафе, куда мы зашли перекусить с группой, не оказалось столовых ножей. Элементарных ножей! А мы с вами сейчас о трансгендерах рассуждаем.

- Надо сказать, я вообще люблю похулиганить и поизображать всяких женщин. Самое сложное – не придавать тому, что ты играешь женщину, слишком большое значение. Это не то чтобы big deal: «Глядите! А я вот женщину играю!». Не в этом суть. И «Примадонны» дали мне в этом большой опыт. По крайней мере, я могу не поскальзываться на высоком каблуке и не бояться, что упаду на партнера.

- Ты начинаешь лучше понимать, как девочки смотрят на окружающий мир. И осознаешь, что смотрят они на него очень самоуверенно. Вот появляется рядом самец, и она бросает на него такой взгляд: «Ну что?». И это, конечно, приводит мальчишек в недоумение. Это такая фундаментальная претензия к миру.

Юрий Чурсин и Аня Чиповская в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

-Да! А еще вся эта ажурная мишура женской жизни: блестящие коробочки, разноцветные помадки, океаны пудр и красок для волос и для глаз. Все это, наверное, нужно, чтобы хоть чуточку структурировать их сознание, удержать хоть в каких-то рамках…

- Оно просто чрезвычайно «высокомерно». Они претендуют на то, что знают, как все устроено, – и лично у меня подозрение, что так оно и есть. Возможно, это связано с рождением детей. Это ведь загадка планетарного масштаба. Как это происходит? Почему рожают только они? И что при этом переживают? Мальчишкам никогда этого не понять. Попробовать все это представить очень интересно. Забавно, как актерское тело начинает вдруг выкидывать коленца уже вне сцены. Тебя останавливает гаишник, и ты ловишь себя на том, что как-то особенно изгибаешься и очень изящно тянешься за документами. Это предательство собственного тела забавно.

- Я сделал это с холодной циничностью (смеется). Я просто очень люблю играть на сцене. А после Максима остался мощнейший рисунок роли. И в него было очень удобно вписаться. Во-вторых, спектакль любим всеми участниками. И если ты что-то не так делаешь, тебя ласково поправляют. В общем, никакого сопротивления, одно удовольствие.

- Бывало, это часто связано с жанром комедии. У меня есть предубеждение, что он не очень мой.

- Это сложная история. Просто от моей болтовни, способа парадоксально выстраивать абсурдные мысли может создаться впечатление, что все это должно работать и на сцене, и в кадре. Но это не всегда так. Комедия – не самая сильная моя сторона.

- Купил! Какой из меня строитель.

- Да, такой я человек – прихожу на все готовенькое! (Смеется).

В Казахстане, в городе Приозерск. В четырехлетнем возрасте переехал в Москву и оказался на Чистых прудах. Мои детские воспоминания связаны с Подколокольным переулком, лыжными прогулками зимой по бульварам, еще проходящими в ту пору мимо трамваями, звенящими и громыхающими, салютами 9 Мая на набережной. Тишайшее было такое время, предперестроечное.

В Подмосковье.

Люблю Сивцев Вражек, арбатские дворы. Сколько их там осталось? Люблю Покровку и прилегающие к ней переулки.

У меня их несколько: район Котельнической набережной со всеми его горками, подъемами и спусками, Крутицкое подворье, островок совсем другой жизни. Там идут реставрационные работы. Очень жду их окончания.

Мои любимейшие районы, теперь ставшие любимыми для многих — Скатертный переулок, Патриаршие пруды, Покровка.

Нелюбимых нет, но есть странные для меня. Не очень комфортная энергетика районов, обычно связанных с промышленным прошлым. Они казармообразные, немного безжизненные. В основном они в восточной части Москвы, хотя и там сохраняются внутренние узоры Москвы, и есть остров жизни, Измайловский парк. Такие районы обычно я проезжаю без дела.

Я фанат японского ресторана «Такэ-До» на пересечении Кутузовского проспекта и Дорогомиловской улицы, оставшегося с прекрасных времен прошлого века. Дай бог им долгих лет существования.

Каждый раз проезжаю мимо музея Льва Толстого на улице Льва Толстого и никак не могу туда попасть. Каждый раз проезжаю мимо восхитительного дома Бурганова в Сивцевом Вражке, и никак судьба меня туда не пускает.

Отличие в том, что жители Москвы (москвичи — это такая уходящая натура) стремятся к некоему стандарту. В культурной столице, городе Петербурге, можно встретить 48-летнего сына, который прогуливается со своей мамой. Явление обычное, не раз встречаемое. В Москве такого не увидишь. Стремление к стандарту превращает этот город немного в Медузу Горгону. Вокруг ее головы закручивается множество змей. Поверишь хотя бы в одну — сразу окаменеешь.

Москва — город с разных сторон видный. С одной стороны, многослойность, с другой — утрата отличительных черт.

В городе должны сохраняться улицы, где еще теплится жизнь, остаются рестораны, куда много поколений ходило и туда же по праздникам водило детей есть мороженое в креманке. Теперь и я хочу водить своих детей туда же есть мороженое и в той же креманке.

В Петербурге есть известная «Пышечная» на Конюшенной, которая открылась еще в 1970-е годы. Заходишь и видишь, что сюда ходили завтракать еще все студенты Института культуры. Запах не меняется, все на своих местах, есть ощущение жизни. И это совсем не то, когда на каждом углу ежегодно возникает новое заведение, в нем уже совсем другие люди, и вся эта смена событий.

Не знаю, что значит лучше, но то, что чище — однозначно. Особенно в центре города. Мы к этому уже так привыкли, но, оказавшись в других местах, отмечаем: ой, чисто как в Москве. Правда, я не то чтобы в полном восторге от состояния московского дорожного покрытия даже на Третьем кольце.

В Москве стало появляться слишком много различных знаков, указателей, дополняющих дорожное покрытие и абсолютно игнорирующих свойства человеческого организма превращать эти знаки в шум. Как следствие, важные знаки люди начинают просто не замечать. Русский человек раз уж делает, то делает все прямо до конца, «чтоб лоб сиял». Если нужно знаки повесить — повесим сразу все. Хочется, чтобы эти старания были пережиты и мы начали немножко думать. В других городах нет никаких лишних указателей, там двигаться проще и приятней.

Хотел бы, чтобы сохранилось все то «московское», что еще осталось. Хочу, чтобы перестали «пугать» Хохловку, чтоб сохранилась эта жемчужина, оставшаяся нам от далеких предков. Хочу, чтобы к корням относились с уважением, а не заявляли, переломив ситуацию через колено, что это все старье и мы знаем, как сделать лучше. Помните песню Гребенщикова «Турки строят муляжи Святой Руси за полчаса»?

Памятников архитектуры, к которым город бы относился как к членам своей семьи, как к самому себе, когда берегут каждый кирпичик, каждую мозаику. И если уж доверяют реставрацию, то тем людям, которые это любят от всего сердца и понимают, с чем имеют дело.

Слава богу, у нас появилось поколение реставраторов, любящих жизнь, красоту, и я надеюсь, что у этих молодых, злых, горячих и крепких ребят хватит сил и харизмы сохранить город. Я в них верю. Такие люди есть.

Я живу там, где хочу жить. В Москве сейчас не живу и часто смотрю на этот город как турист.

В Консерватории.

Только что я был введен в спектакль «Кинастон» по пьесе Джеффри Хэтчера в постановке Евгения Писарева — 28 ноября приходите в Московский театр Олега Табакова. Я играю роль Эдварда Кинастона — реальную историческую личность, последнего актера Англии эпохи Реставрации, исполнявшего женские роли.

«Кинастон» рассказывает о том поворотном моменте в истории британского театра, когда король Карл II своим указом дал разрешение актрисам играть женские роли, и публика поспешила увидеть это чудо.

1 декабря всех жду в МХТ им. Чехова на «Лесе», комедии Александра Островского в современном прочтении Кирилла Серебренникова: о цене свободы и любви в том самом рублевом эквиваленте. С 2004 года я играю в постановке роль Алексея Буланова.

- Конечно, это было главной мотивацией. Жанр хоррора с подросткового возраста пленителен и желаем, так что хотелось в нем поучаствовать, посмотреть, как это создается, какими способами можно все реализовать, через какое внутреннее напряжение играть, как избежать штампов, которые есть в голове, и отыскать что-то, что может придать динамику, вступить в резонанс со зрителем.

- Не могу похвастаться тем, что я очень погружен в жанр. Помню, года три назад не смог досмотреть «Женщину в черном», понял, что у меня как у зрителя какой-то эмоциональный переизбыток. У меня есть внутреннее разделение – наверное, счастливое – на актера и зрителя. Зритель во мне имеет свои пристрастия, а с точки зрения профессии я смотрю на это с другой стороны. Мне интересны актерские моменты, которые зачастую не соприкасаются с тем, что я люблю как зритель. В современных американских хоррорах, если уж вы о них заговорили, мне импонирует идея социального взгляда, выведения наружу социальных страхов. И если говорить о последних таких фильмах, то, например, «Прочь» мне понравился как раз идеей, тем, как он сначала ведет в ложную сторону наших стереотипов и изъезженной темы расовой дискриминации, а потом открывает совершенно новый пласт – внутренних социальных страхов и ужасов, которые есть в любом обществе, не только американском. Кроме того, если говорить об американской индустрии, она демонстрирует уже такой уровень накопления, когда многие технические моменты для них являются не самоцелью, а инструментом для рассказа глубокой, осмысленной истории.

- В нашем кинематографе, который имеет огромные временные потери в плане технического исполнения, часто какой-то спецэффект является мнимым залогом успеха. Но мы не можем обманывать зрителя, сеть позволяет видеть работы чрезвычайно сильные и технически, и эмоционально, и продать то, что для зрителя является обыденностью, становится все тяжелее. Так что есть много, чему нам нужно учиться. Кстати, в проекте «Гости» я согласился участвовать и по причине того, что это для нас еще один шаг в техническом развитии жанра. Мы не можем вскочить в идущий поезд, мы должны сначала его запустить и научиться им управлять, не боясь возможных потерь и ошибок.

фото: Кадр из фильма "Гости"

- Я не профессионал в этом вопросе, так что могу поделиться только своими ощущениями. Сейчас мы видим молодых людей, делающих какой-то ультрамодный продукт, вмиг взлетающих вверх и также вмиг, одним словом разрушающих свои карьеры, и о них очень быстро забывают. Мы понимаем, что это рулетка – колесо быстро прокручивается и приводит либо к быстрому успеху, либо к краху. Это такие fast money, fast fashion, fast food, fast личность. Но человеку, как вообще животному, свойственен страх смерти. И один из способов более-менее оградиться от этого страха – это причислить себя к общности, частью которой человек себя ощущает. Так он чувствует, что защищен этим бессмертием, этим постоянством. Например, одной из отличительных черт русского общества является причастность к своим соседям. Людям в большинстве своем важно, что о них подумают, они боятся зависти, поэтому у них, например, много черных машин, чтобы было как у всех. И в данном случае эта причастность к социуму дает возможность почувствовать себя больше, чем ты есть на самом деле. Семья – такой же неоспоримый фундамент причастности к большому обществу, это возврат к фундаментальным основам. Трудно в нашей стране объективно говорить о религии, потому что ее история очень специфична, к тому же у нас многонациональное светское общество, и религия не является главным объединяющим явлением. И в этих рамках именно семья – та мощная энергия, с помощью которой хочется защититься, чтобы не чувствовать себя одиноким.

- У нас еще много вопросов связано с этой непростой сферой, многие к церкви как к институту относятся настороженно, сами решают для себя, во что они верят. Это, кстати, тоже интересная тема. Что, например, показал чемпионат мира по футболу? То, что мы можем выступать командой, но все равно решения принимает какая-то личность. И эта вера в личность, которая вдруг сплачивает всех, у нас по-прежнему сильна. И это такой, мне кажется, знак нашего пространственно-временного среза. Часто общество, народ выступает единым движением, но сейчас есть огромный запрос на пассионарность. Все готовы сплотиться вокруг одной личности и волнуются, как дети, когда этот пассионарий не оправдывает своего предназначения. Это все прекрасно изложено Гумилевым. Просто сейчас мы находимся на определенном витке. Нужно это понимать, ждать, искать в себе силы, не быть холодным, безразличным, апатичным в тех жизненных обстоятельствах, которые нас окружают.

- Это относится к моей фактуре, в этом нет ничего удивительного: если у тебя глубоко посажены глаза и длинный нос, тебе так или иначе Мефистофеля в какой-то момент играть. Это меня заботит ровно настолько, насколько подстегивает брать разный материал и пробовать себя в разных жанрах, чтобы не кристаллизироваться в одном состоянии. Я выбираю проекты по принципу интересно мне или нет, есть ли что еще сказать на эту тему. Это внутренняя актерская кухня, которая принимается мною как данность.

фото: Кадр из фильма "Гости"

- Честно говоря, я себя в комедии иногда чувствую очень неуверенно. Существует национальный юмор со своими особенностями. Нас еще в институте учили, что юмор французский и русский схожи именно в том, что ситуативны. В отличие от английского юмора, где все строится на логическом абсурде. Комедия – это коллективная работа, когда меня как артиста ставят в ситуацию, где мне не нужно придумывать смешное лицо, а нужно существовать и верить в то, что происходит вокруг. Мне это интересно, но я прекрасно понимаю, что эти условия мне больше необходимы, чем многим другим артистам, обладающим для этого специальной фактурой, настроением, знающим какие-то ключи для того, чтобы зритель смеялся просто от приподнятой брови. Очень много тонкостей. Но это мое внутреннее ощущение. У меня долгое время было состояние, когда я боялся тяжелых мотоциклов, не знал, как ими управлять. И вдруг в какой-то вечер все мое существо осознало, как это делается, где у такого мотоцикла баланс. И в жанре комедии у меня то же самое: я опасаюсь, что мотоцикл упадет и придавит мне ногу. Может быть, в какой-то момент я проснусь и пойму, что жанр – мой, и я теперь могу все.

фото: Спектакль "Примадонны"

- Как тогда говорил Женя, это была «выходка», да.

- Это было не общее мнение. Для того, чтобы судить о шоу, его, конечно, нужно посмотреть, потому что поверить в то, что это реально выходило на федеральном канале, невозможно. Это был суперхамский проект, но многие вещи были восприняты зрителем всерьез, а это была жесткая сатира. Может быть, где-то и была перейдена грань, но это было сделано сознательно. Сам проект, на мой взгляд, в какой-то момент пошел на поводу технического производства. Я имею в виду сроки выпуска, подготовки. Началась гонка, мы в день снимали по несколько скетчей, было много переодеваний, и мы, честно говоря, просто не успевали временами подумать, элементарно собраться и разобрать, что происходит, от чего, возможно, нужно отказаться, оставив только 100%-ный материал. Но это наши российские реалии производства. Какие-то вещи выигрывали только за счет того, как они были написаны. И Евгений Писарев там был блистателен, я плёлся далеко позади него.

- В зависимости от материала. Этот материал заранее был сделан так, чтобы его все ругали, для того, чтобы вызвать возмущение, а через него – обсуждение и диалог. Так что мы были к этому готовы. Если говорить в целом про другие проекты, то я всегда отслеживаю зрительские отзывы, слежу за реакцией. Я рад, что у нас существуют социальные сети. Можно к этому относиться по-разному и говорить, что нас оценивают непрофессионалы. Но нельзя забывать, что кино делается для зрителя, а не для собственных просмотров. И тут я, как у Чехова, когда хвалят - приятно, а когда ругают, переживаю. Я читаю рецензии на кино и всегда с радостью жду BadComedian, чтобы был разнос так разнос.

- По-моему, это прекрасно и всегда смешно. Глупо зарывать голову в песок и говорить, что люди вообще ничего не понимают в кино, а смотрят только эти обзоры и высказываются по ним. Умные люди, которые хотят сложить собственное мнение, конечно, фильмы смотрят. И такое собственное мнение всегда вызывает большее уважение, чем стадное «не смотрел, но осуждаю».

- На моей памяти происходило становление не только русского кино, но и русского театра в том смысле, что я помню времена, когда в театры в залы на 400 человек ходило 30, иногда в каких-то массовых постановках актеров было больше, чем зрителей в зале. То, что назвалось новой драмой, когда после 1990-х, в нулевые, вдруг стало нестрашно и честнее ругаться матом со сцены, чем говорить стихами, было выходом для театра, но, на мой взгляд, сыграло в итоге плохую службу. Театр как структура – это явление живых людей перед живыми людьми. С необходимой мерой условности, которая стала все больше разрушаться, театр стал входить в жизнь зрителя, вставать на его уровень, что, как мне кажется, быстро его обеднило. И кризис театра, который, на мой взгляд, сейчас происходит, заключается в потере общего языка со зрителем и обусловлен именно тем, что зритель не хочет видеть на сцене самого себя, ему это уже не интересно. У зрителя жизнь часто бывает богаче и разнообразнее, ставит перед ним больше конфликтов, внутренних противоречий и вопросов, чем иногда выводится на сцене. В этом смысле кинематограф с его экраном, который уже условность, дает мне как зрителю больше пространства для погружения, поиска гармонии в моей не самой гармоничной жизни. У нашего кинематографа еще много не взятых вершин. Многие создатели до сих пор восхищаются нарисованным дымом на экране, все рисуют его и рисуют, но не пользуются уже набранным ресурсом, тем, что студия уже рисовала такой дым, и уже, наверное, стоит рисовать воду. Мы создаем велосипед за велосипедом и стоим на месте. Можно перечислять тысячи причин, почему так происходит – от нашего менталитета до структуры и условий создания кино, когда все упирается в финансы, а они тянут за собой огромное количество вопросов, людей, отношений, и все тонет в этом тяжелом процессе.

- Безусловно, но не только она. С открытием интернет-каналов обнаружилось, что иногда авторы, которые ругались на то, что у нас есть цензура, что невозможно ничего сделать, сами находятся в заштампованных рамках, и дело не в бюрократии, а в отсутствии идеи. Но именно уход телевизионных проектов, сериальной продукции в интернет сейчас - такое окно, в котором есть надежда. Может быть, именно так найдутся те, которые начнут смело что-то делать, не оглядываясь назад. И в этом смысле время сейчас благодатное, время для храбрых, безрассудных, не боящихся ошибок и не боящихся побед, зачастую представляющих большую опасность, нежели ошибки.

фото: Кадр из фильма "Изображая жертву"

- Оно было, но это было не общее движение, скорее, такой кристалл, по которому ударили сверху, и он рассыпался на много разных частиц, став основанием, плодородным слоем, на котором сейчас можно что-то попытаться вырастить. Но сейчас возможно напрямую общаться со зрителем, и победа оценивается не статистикой – сколько заработало твое кино (сейчас это не показатель, мы знаем, что все может зависеть от договоренностей), а количеством реальных просмотров фильма. Именно это залог успеха или неуспеха.

- Это, видимо, моя личная карма: есть много проектов, как минимум четыре, которые были сняты и не выпущены. В прошлом году у меня было семь работ, рекордное количество для меня, но все они в какой-то сумеречной зоне. Так что грешить и говорить, что я сижу без работы нельзя, потому что ее было много. Сериалов было больше, с полным метром отношения складывают сложнее, но постепенно фильмы выходят на экраны.

- Мне был близок этот проект со стороны как раз-таки мужской. Меня поддостала ситуация, что женщинам иметь любовника или мужчинам – любовницу стало нормой, что это уже даже не событие, а какая-то легкая шалость. От этих изменений в нашем обществе немного подташнивает. Может быть, кому-то комедийный жанр «Любовниц» покажется предсказуемым, но сама тема мне представляется очень смелой, наконец о ней хоть кто-то сказал. И мне эта работа дорога тем, что я выступил не только со стороны обвинения в сторону нечестивых мужчин, но и со стороны разоблачения женщин, которые на это соглашаются.

- Нет, я оставил сцену.

- Это мое личное настроение. Театр – это служба, а служба меня тяготит, это свойство моего характера. Я с радостью отдал этому достаточно много времени, но сейчас служить театру я не могу просто в силу возраста в хорошем смысле, такой у меня жизненный этап. Все спектакли, в которых я принимал участие, мне были дороги, я мог оставить себе какие-то проекты на договорной основе, но в то же время не мог отказаться от других. Это тоже предопределило мое решение: я порвал со всем, чтобы не лицемерить.

фото: Russian Talent Agency

- Пока не согласился бы, но все меняется. Конечно, я скучаю по сцене, но по общему состоянию – совсем нет, и киноэкран сейчас мне ближе, интереснее, он для меня какая-то неисследованная область и будоражит фантазию, желания, смелость. Очень многое еще не испробовано, хочется рискнуть. Для меня есть примеры актерских работ в кино, которые я не понимаю, как были созданы.

- Все, что делают Дэниел Дэй-Льюис или Хоакин Феникс.

- Я все еще под огромным впечатлением от фильма «Нефть», но «Призрачную нить» посмотрю обязательно. Когда мы учились, был такой спектакль «Макбет» у Някрошюса, где после финала зрительный зал какое-то время молчал и не мог хлопать, впечатление было настолько сильное. И я помню ощущение, когда мы вышли из театра с моими товарищами и молча шли по улице, понимая, что завтра мы идем плясать в каких-то костюмах, мы еще в начале пути, амбициозные, горячие, начинающие. И это ощущение – сколько всего впереди – тогда было двойственным. Многие актерские работы, киноработы, являются вершиной, до которой еще долгий путь.

- В данном случае я фаталист. Если сложится – хорошо, нет и нет. А грезить можно, оставляя свои пожелания в записной книжке.

- У меня сейчас к кино отношение образовательное, как к обязательной программе, а не как к источнику зрительских впечатлений. Из последнего просмотренного, что произвело на меня огромное впечатление – «Макбет» Орсона Уэллса, «Слово» Карла Теодора Дрейера и, конечно, «Книги Просперо» Питера Гринуэя. Последний поставил для меня точку в произведении Шекспира. Кто-то однажды сказал, что ты с произведением до тех пор, пока можешь вступить с ним в диалог. Вот после фильма Гринуэя мне по поводу «Бури» сказать нечего, так как в этом фильме сказано всё.