- Ну, конечно, все роли любимые. Есть вещи, которые, конечно, остаются с тобой. Это был большой период в жизни. Оригинальную историю всегда интересно посмотреть - как дальше развиваются события. Когда успеваю, смотрю. Сейчас не очень много времени.

- Роль, мне кажется, удалась во многом и место свое заняла. Но когда что-то уходит, всегда что-то придет.

- Многое из того, что было последним, не видел. Все так интересно. Вот сейчас прошла премьера фильма «Краш» - однокадровый фильм, час сорок без монтажных склеек, сняли братья Пресняковы. Интересно посмотреть, что из этого вышло.

- Не с первых кадров, иногда приходится привыкать, а когда втягиваешься - ну да, нравится. Попадаются картины, в которых я снимался много лет назад, и даже пару раз были моменты, что было спокойно за свою работу. Например, «Из пламя и света» - про Лермонтова.

- «Изображая жертву» иногда попадается сам по себе, но нет, не смотрю. Я не очень фанат Юрия Чурсина, у меня есть артисты полюбимее - Том Харди, Хоакин Феникс, все, что делает Дэниэл Дэй-Льюис, - это просто какие-то шедевры. Смотришь на то, как у людей получается, и каким-то вещам учишься. Я фильмы смотрю, чтобы чему-то поучиться.

- Нет. Считаю своей отправной точкой в кино сериалы «Неудача Пуаро» Сергея Урсуляка» и «Трое против всех» Рауфа Кубаева. Первый для меня стал обучением работе с профессионалами - Райкиным, Маковецким, Лазаревым, Степанченко, Немоляевой. А вторая картина была полигоном. Смотреть ее по актерски сложно. Кубаев дал возможность учиться, это было место, где можно было ошибаться, что-то находить, искать свой ракурс, свою органику. Потому что в театральных институтах этому не учат. Отсутствует киношкола. Такой пробел. Если бы не Кубаев, у меня бы была большая профессиональная дыра. Снимаешь дубль, понимаешь, что это плохо, когда видишь, что он пошел в эфир, понимаешь всю ответственность. Что это не просто баловство, а профессия. Из-за которой тебе реально могут в «дыню» дать в метро - за то, что ты плохо сыграл. С этих картин все началось, потом уже на этих двух столпах стало выстраиваться все остальное.

Юрий Чурсин в Воронеже

Фото: Ярослав ИВАНОВ

- Очень. Потому что я очень люблю женщин. Как существ. Эта великая богиня Лакшми, женская праматерь - я ей восхищен. Так круто, что Господь создал часть этого мира. Мне очень нравятся эти энергии. Я убежден, что в человеке есть амбивалентность, то есть в сознании и ощущении есть женские и мужские энергии, я люблю в себе женскую энергию и ей играю.

- Девочкам очень повезло. Зайдите в любой супермаркет, на любой рынок - от самых трущоб до Дубайских супермаркетов. Чего больше? Женского! Все эти помады, туши - можно просто сойти с ума. Кроме того, девочки имеют право заигрывать с мужскими образами, они в этом обаятельны, в отличие от мальчиков. У мальчиков, которые кайалом пользуются, все равно это немножко брутально выходит. Ты думаешь, что это пустынный кочевник, который защищает свои глаза от солнца. А девочки, одевающиеся в мужские костюмы как Коко Шанель, - да супер секси просто. Так вам повезло. Мне кажется, что все, кто родились парнями, на отдыхе находятся. Это души, уехавшие в отпуск. Типа: в этом воплощении мы отдыхаем.

- Конечно. Я же играю. Мне просто очень нравится играть. Хлебом не корми, дай поиграть. Хоть собаку, хоть бутылку, мне все равно. А уж девочку тем более. Особенно когда сознание отпускает и включается образ. Это вообще большая подсадка в актерской практике, когда образ начинает тебя вести, начинает уже самостоятельно существовать, появляются свои реакции, бывают очень забавные.

- Я с первого дня после выпуска из института пять лет играл в Вахтанговском театре вводы. За это время у меня было всего две премьеры. Не припомню, чтобы меня особо с кем-то сравнивали.

- Я играю только на сцене. Для меня самый ценный комплимент, когда люди, с которыми я знакомлюсь, говорят, что я совсем не похож на артиста. Значит, я на правильном пути. Значит, я не играю в жизни. Мне лень, да и не любитель я этого. В жизни столько интересной информации для поглощения, а не для выдачи. Мне нравится в жизни быть губкой и приемником, все впитывать. Когда ты на сцене, ты – источник, ты канал, через который проходит, ты - транслятор. А в жизни я люблю наоборот.

- Научился многому, пока дома сидел, – освоил монтажные программы, писал сценарии. Все это осталось в том коронавирусном году. Приобрел навыки. Счастливо провел время.

- По гастролям я вообще не скучал. Только по сцене. Я не скучаю по театральной жизни, по всей этой театральной суматохе. Если бы было такое безвоздушное пространство, где можно было бы просто играть, не репетировать и никуда не приходить. Как в портал входишь, и раз – на сцене. Я люблю просто находиться на сцене. Конечно, есть выступления на публику, а есть репетиции, труд, и он необходим. Вообще есть два сорта артистов, одни любят репетировать, другие - играть. Я отношусь ко второму типу.

- Меня поддерживала семья. А по поводу материальной части у меня сложилось мнение, что деньги – это по карме. Это дается свыше – надо в прошлой жизни хорошо себя вести, зарабатывать кармические плюсы, чтобы ты появился на свет, не думая о деньгах. Огромное количество примеров, когда людям деньги просто сыплются с неба, они идут и подбирают буквально с земли, потому что они под ногами. Потому что у них такая карма. В общем, мне есть чем заняться в этой жизни.

- В совсем уж глупые приметы нет. А астрология – тонкая наука о вибрациях и очень материальная. Там от мистики ничего нет - если ей заниматься, а не гороскопы в конце журналов читать, я отношусь к этому как к науке. В остальном я вижу причинно-следственные связи. И понимаю, что за чем идет. Не надо говорить, что у тебя все получилось, когда ты еще не сделал. Тогда уходит энергия. Я материалист как те физики и математики, которые приходят к Богу в тот момент, когда пытаясь разобраться в материи, доходят до какого-то предела, за которым есть что-то нами не осознаваемое.

- Часто. Как и со многими актерами, у которых известные фамилии. Как Евгений Миронов, например. Но то, что я стал популярен, благодаря своей именитой бабушке, - нет. Я давно в профессии.

- Нет такой цели. Я всему рад. Зачем себя ограничивать? Случился 200-й фильм и что? Все кончилось?

- Ну какие сейчас магазины – в 21-м веке живем, все онлайн. Нет, я практически этим не занимаюсь.

- Ну как-то покупаю. Что-то уже куплено.

- Обрести себя самого в лучшем состоянии. В этом году особенно.

«От жизненной необходимости выходить на сцену я всегда открещивался, говорил, что тренинг, который дает театр, можно восполнить другими практиками. Но оказалось, что это не так».

- Потому что это прекрасная роль в спектакле моего любимого режиссера Евгения Писарева, потому что мой любимый хореограф Альберт Альбертс там работал – он постоянно учит меня чему-то новому.

- Вы знаете, моя театральная история начиналась с вводов. Я выпустился из Щукинского училища, пришел в Вахтанговский театр и сделал все вводы, которые только можно было сделать. Для меня это никогда не было сложным, я всегда отыскивал что-то такое, что мог сделать по-другому, не нарушая рисунка роли.

- С «Леса» все и началось. Был звонок из театра, из репертуарной части. Меня спросили, не смогу ли я вечером сыграть. И я подумал: «Почему бы и нет?» Спектакль я сыграл, и стало понятно, что присутствие на сцене мне необходимо как тренировка и как способ проверить свежесть ощущений.

- Иногда видно. Вот сейчас мы играем спектакль «Эмигранты» с Игорем Скляром, и там зал специально чуть-чуть подсвечивается, чтобы у нас был контакт со зрителями. Опасная вещь, когда ты начинаешь видеть то, что обычно скрывает пресловутая «четвертая стена». Кто-то скучает, кто-то спит друг на друге, на галерке целуются. Зал живет своей жизнью.

Что чувствует актер: сначала волнение, а потом возникает тот удивительный момент, когда вдруг реплика партнера или твоя, пущенная партнеру, становится как бы репликой всех, кто присутствует в зале. Вот особенно в чеховских спектаклях это чувствуется, когда вопрос «Кто я, зачем я?» заставляет зрительный зал замереть. И вот эти секунды – самые ценные.

В «Эмигрантах» очень много разговоров о свободе, о том, что это такое и насколько человек свободен. И в какой-то момент я спрашиваю Игоря: «А ты бы смог донести на меня?» И вдруг весь зрительный зал понимает, что сейчас происходит между нами двумя, вернее, между нашими героями.

Я вспомнил про донос, потому что у меня совсем недавно случился разговор с подростком. Выпускников собрали в классе и сказали, что на экзамене можно получить повышенный балл, если указать тех, кто списывает. То есть троечник может вытянуть себе оценку на четверку за счет доноса. Представляете, какой выбор стоит перед подростком? Когда спектакль затрагивает такую щемящую и острую тему, ты соединяешься со зрительным залом, и ради этого действительно стоит выходить на сцену.

- Это правда. Леониду Семеновичу было интересно поработать со мной, и мы стали искать точки соприкосновения. Мне давно хотелось сыграть в пьесе на двоих мужчин, чтобы не было таких облегчающих обстоятельств, как любовь, романтика, а только разговор на какую-то серьезную тему. Леонид Семенович предложил «Эмигрантов» Славомира Мрожека и совершенно восхитил меня тем, что решился освоить такой сложный материал на фоне антрепризы.

- Пьеса написана в условиях жирного, густого быта, а у нас этот быт вынут, остался только текст. С одной стороны, мы обречены тащить его на собственных плечах, а с другой – в какой-то момент становится неважно, есть ли на сцене стол, который упомянут в ремарке, потому что мы с Игорем Борисовичем Скляром начинаем выяснять очень глубокие, человеческие вещи.

- У меня есть внутренняя фобия амплуа: мне кажется, это обедняет артистов, за-гоняет в рамки, из которых в какой-то момент можно не выйти. Поэтому если есть возможность не смотреть демоном исподлобья, я ее всегда использую.

- Мне, к сожалению, повезло поучаствовать в съемках только в старом добром мосфильмовском павильоне. И пару раз я ездил на Урал, но тоже видел лишь прекрасные декорации. А так, чтобы прямо уральские просторы – нет, не удалось. И в Беларуси были построены декорации приятнейшие. И в Середниково еще снимали пару сцен, я там как-то уже был на съемках сериала «Из пламя и света» Наны Джорджадзе.

Актерская история – это такая вещь, что тебя привозят, ты выходишь и сразу идешь на грим, на костюм. Потом, чтобы не испортить грим, тебя ведут в вагон, и ты место особо и не узнаешь, хотя бываешь там не раз. И только по каким-то маякам понимаешь: «Подождите, я же здесь бывал». Так что без чудес уральских обошлось, к сожалению.

- Я тоже как могу отгоняю их от актерской профессии.

- Элементарно искать ответ на вопрос: зачем ты здесь, зачем ты сюда пришел? Это самый важный ответ, и мне кажется, он не должен быть рассказан родителями, не должен быть вычитан в книжках, не должен быть объяснен тебе другим человеком – ты должен вывести его сам из окружающей действительности, из жизни, из ситуаций, из вопросов, которые у тебя возникают. Вот это главное. А я могу оставить детям лишь воспоминания о себе как о клевом чуваке.

- Нет-нет, необязательно. Весельчак из меня не всегда получается, я очень разный. Своим родителям я за что-то очень благодарен – за их строгость, например, – но есть в моем детстве моменты, которые у меня вызывают вопросы. И я отдаю себе отчет, что с моими детьми будет так же, что на какие-то вещи они будут закатывать глаза и говорить: «Господи, какую-то чушь он говорил, это было просто невыносимо». И поэтому что здесь передавать? Самому бы выгрести.

- Наверное, я счастливый человек: никакой архисложной ситуации в моей жизни не возникало. Были моменты, когда я скорее был испуган или о чем-то волновался и мне важно было развеять эти волнения. В кризисной ситуации эмоции отступают, человек мобилизуется и действует. А все, что этому предшествует, может лишить сил. Но судьба меня, слава богу, любит, я нахожусь рядом с людьми, которые смотрят на жизнь в хорошем смысле несерьезно. Не усугубляют трагедию, если что-то случилось, а наоборот: «Сейчас анекдот тебе расскажу о том, что со мной произошло». И если вдруг какая-то нелегкая накрывает, ориентируешься на них, понимаешь, что тебя поддержат или не обратят внимания на твое нытье, оставят тебя в покое.

- Я очень надеюсь на работу братьев Пресняковых «Храни меня, мой Инстаграм» (они там и авторы сценария, и режиссеры). Экспериментальная работа. Никаких склеек – весь фильм снимают одним кадром. Это одиссея учительницы, которая входит на территорию школы и пытается дойти до своего кабинета. Равшана Куркова играет главную героиню, Макар Запорожский – ее мужа. И множество прекраснейших актеров заняты в этой работе. Я играю воплощение зла — преподавателя информатики. С нетерпением жду, когда этот фильм выйдет. Во-первых, там текст братьев Пресняковых – актуальный, злой, современный, острый и веселый, а кроме того, интересно посмотреть, что вышло из этого эксперимента.

Беседовала Татьяна Филиппова

Юрий Чурсин. Фото: Филип Буткин

— Не видел ни одного человека, находящегося в комфорте, который бы насильно себе все портил и создавал ситуацию искусственного кризиса. Обычно люди все меняют, когда рутина уже перестает быть комфортной. Представьте, ты играешь 6 ролей, 12-14 спектаклей в месяц, фактически одно и то же, и нет никакой гарантии, что через какое-то время эти спектакли не схлопнутся в один в твоей памяти. И также схлопывается твоя жизнь, она сокращается внутренне. Тебе кажется, что не очень много времени прошло, а оглядываешься, — а там десятилетия. Я лично не люблю состояние замшелой стабильности, оно меня притупляет. Я уходил из театра из любопытства - посмотреть, а что там за углом делается. Стадия служения в театре была исчерпана, и стало понятно, что пора менять вектор движения. Когда я еще только вступал в труппу, Олег Павлович Табаков предупредил: «Если решишь уйти, то в конце сезона». И я это условие выполнил. Он, конечно, пожурил меня, не стоит выкидывать такие коленца, надо все взвесить, но в целом понял. Мы чрезвычайно полюбовно расходились с театром, и мысль, что в любой момент воссоединимся, никуда не пропадала. Все эти годы приглашение вернуться оставалось в силе.

— Это было в прошлом марте, утром мне позвонили из театра по поводу «Леса»: не смогу ли я вечером сыграть? Я с радостью согласился. Было такое чудесное на- строение, как на премьере. В тот момент в стране была напряженная политическая ситуация, протесты, все бурлило, поэтому наслоения смыслов, которые Кирилл (режиссер Кирилл Серебренников — ред.) делает в спектакле, еще больше обозначились. Уже было ясно, что я продолжу играть, и тут объявили карантин. Я вернулся в «Лес», потому что хотел играть именно в этом спектакле, я его очень люблю, и это намного важнее, чем получать от роли какие-либо бенефиции. Мне возвращение в «Лес» до сих пор кажется каким-то чудом. Что касается карантина, то я его пережил прекрасно. Освоил на курсах монтажную компьютерную программу, сам монтировал себе пробы - развлекался таким образом. Это круто, когда полно времени и можно много чему научиться. Потом позвонил Женя (режиссер Евгений Писарев - Ред.) и предложил ввестись в спектакль «Кинастон». И уже в августе у меня начались репетиции.

— Он стал смешнее, это уже не просто пионер, который ищет свой путь в жизни, теперь понятно, что этот альфонс ничего не найдет, кроме как паразитировать за счет жены. Буланов - это же человек-ловушка для Гурмыжской. Она-то, на мой взгляд, просто страстная женщина, которая пытается вернуть молодость и счастье. А мой персонаж подбирает к ней ключи, ищет способ, как к ней втереться в доверие. Он ее оплетает, как паук, все больше окутывая паутиной своего влияния. Вообще у Островского желание иметь влияние очень обострено почти во всех пьесах. В «Волках и овцах» подробно. расписана тактика захвата в плен: «Я - олицетворенная кротость и покорность, я предупреждаю все ваши желания, а между тем понемногу забираю в руки вас и все ваше хозяйство». И у Буланова в мыслях только холодный расчет.

Тут не какая-то внезапная метаморфоза - был одним, а стал другим, - нет, он с самого начала заряжен как хищник. Эдакий клещ, свернувшись, висит на ветке, и в тот момент, когда жертва мимо проходит, он прыг вниз и прорастает в нее. Так что эта история не про то, как богатая помещица купила бедного мальчика, на самом деле она его жертва.

— Для меня текст Островского без всякого сопротивления отзывается на эстетику позднего СССР. Я не вижу никаких противоречий, например,в том, что хор пионеров поет «Беловежскую пущу», или в том, что свадебный монолог Буланова похож на президентскую речь. Эта сцена родилась на репетиции из шутки, игры в инаугурацию, и Кирилл решил оставить её в спектакле. К ужасу, эта шутка с годами не теряет актуальность. Разве не похож Буланов на комсомольцев-карьеристов, которые готовы на любую низость, лишь бы про- лезть наверх? Наш «Лес» еще раз доказывает гениальность Островского, пьесы которого актуальны всегда.

— Я себя помню лет с двух-трех. Самые яркие воспоминания связаны с Чистыми прудами, нашим домом в Подколокольном переулке. Мы катались на кованых воротах, бегали за поливальной машиной, катались на лыжах по бульвару, спускались на набережную пешком, чтобы смотреть салют. Это была какая-то невероятно счастливая жизнь. Настроение в стиле группы «Браво».

— Он пишет всякие разные дурацкие тексты, и ничего у него не получается. И он все время в поисках денег, поэтому соглашается на предложение кинозвезды Маргариты Леско остаться в ее особняке и создать для нее сценарий. При этом он понимает, что ничего для нее не напишет, так как использует всю эту историю, чтобы писать совсем другой сценарий, да и то всю работу за Мышкина выполняет его подружка. Пока мне самому непонятно, какой он на самом деле. Мышкин все еще создается, и у меня к нему много разных вопросов. Но на уровне выпуска спектакля он — да, такой немного альфонс. Разгадка кроется в его смерти. Мне кажется что во всех произведениях убийство персонажа должно объясняться как возмездие или жертва, иначе придется признать, что мир ужасен, зол и жесток, а я бы лично не взял на себя ответственность за трансляцию таких идей в зал. В данном случае убийство Мышкина - наказание. Он всех использует. Он вообще всегда в поиске, кого бы поиспользовать. Но. постепенно Мышкин понимает, что он у этой богини далеко не последний, кто попался в ее сети. Тут хищники ме няются местами. Мой персонаж думает, что это он использует ее, а на самом деле наоборот. Он очередная сломанная игрушка звезды.

— Звезда должна быть недосягаема, таинственна. В прошлом веке люди так просто не сдавали себя за три копейки и не распахивали свою личную жизнь всем на обозрение, не сообщали, как сегодня в соцсетях, свою геолокацию каждый 10 минут. Инстаграм навсегда сверг богов с олимпа.

— Однажды мне рассказали исто рию пожилого грузинского актера, который на вопрос «почему вы не выходите на сцену?» ответил: «Не хочу попасть в ситуацию, когда обо мне станут говорить: «Надо же как постарел! А помните, какой он был молодой!» Важно не пропустить момент, когда ничего, кроме сожа ления. ты уже не вызываешь. Дальше выходить на сцену ни в коем случае нельзя и сниматься в кино тоже. Я не строю планы на будущее, сейчас жизнь слишком быстро меняется, поэтому планировать на 20-30 лет вперед - смешно и нелепо.

— Надо учесть, что Кинастона с раннего детства готовили к жен ским ролям и дрессировали, доводя каждый жест до автоматизма. В те времена была своя система исполне ния женственности - специальные жесты, мимика, приемы, как изо бразить отчаяние, боль от измены. Например, было пять позиций женской покорности, позиция страха и трепета. Быстро перепрыгнуть из одной механики в другую не получится. Вспомните, как многие звезды немого кино не могли играть в звуке - не потому, что они не способны говорить, а потому, что не получалось существовать в другой технологии. Есть словарь жестов, мимики, и с их помощью передается информация, а есть речь, с ее интонационным богат ством, причем разные интонации могут кардинально менять смысл слова. И это особое мастерство - владение голосом, речью. А Кинастону необходимо было резко изменить технику. Я, например, считаю, что комедия - не мой жанр, хотя и играю в комедиях. Есть кар тины, где смешной сюжет и удачные комические ситуации сами по себе работают, не требуя от меня какого-то грандиозного комедийного таланта. Характерные роли для меня - это что-то запредельное. Если играть в комедиях, то я бы мечтал это делать как Бастер Китон, который никогда не улыбался и при этом вызывал гомерический смех. А что касается непосредственно актер ских ходов, то это тонкая вещь. Самое, пожалуй, сложное в роли Кинастона - сыграть его преображение, как он из дрессированной собачки превратился в актера, который может сыграть все что угодно.

— Через внутренний кризис. По боль шому счету спектакль о том, что любой кризис учит нас отыскивать другой путь и становится началом новой жизни. «Кинастон» - это даже скорее приквел истории знаменитого актера, рассказ о том, из каких страданий и падений произрос его легендарный талант, что его вывело на путь славы и позволило покорить сцену, играя впоследствии самые сложные мужские роли в пьесах Шекспира.

— Они смотрели «Лес» и «Кинастон». Да, табу есть, но они связаны не с детьми, а с моими личными ощущени ями. За «шизоманьяков» не возьмусь. Одно дело играть отрицательные роли, говнюков, в которых есть внутренний панк, анархия, связанная со здоровым разрушением, и совсем другое - по донков за гранью добра и зла. Мне попадались пару раз сценарии про педофилов, и я сразу понял, что не хочу погружаться в бездну этих нелю дей. А вот сыграть человека, который ищет таких монстров, чтобы забить им дюбель в череп - я готов.

— Чем ближе ты к зрителю личностно, чем больше про тебя знают, тем хуже для твоих персонажей, они теряют иллюзорность. И еще, конеч но, нельзя уставать. Никогда. Вообще по жизни. Если устал, возьми время на восстановление, но это не значит, что сейчас ты по щелчку не встанешь и не мобилизуешься за секунду. Это очень помогает, когда у тебя съемки в три часа ночи, а ты, расквашенный, хочешь спать, но нужно выходить в мороз на площадку.

— Проект «Арт-Партнер XXI» выпустил антрепризный спектакль «Эмигранты» по пьесе Мрожека. Это польская драматургия 70-х, пере мешанная с театром абсурда, когда важны не характеры, а сражение идей, 15 мая его можно посмотреть в Театриуме на Серпуховке п/р Те резы Дуровой. Мы играем с Игорем Скляром в философский спор на тему нашей жизни. Мне кажется, театру давно не хватало такого откровенного разговора о свободе и рабстве, об одиночестве и смысле жизни.

— Младший сын занимается классической музыкой, играет на фортепиано, и я ему страшно завидую, у меня не было музыкальной школы в детстве, теперь учусь у него понимать структуру музыкального произведения, он открыл для меня Скарлатти и Черни.

— «Сказать жизни Да! : психолог в концлагере» Виктора Франкла и «Теория личности» Келли.

— С конца 1970-х по конец 1980-х. Люблю это время за моду, за широкие штаны, за ощущение вечного праздника, за креатив, за мировое ощущение свободы, за синти-поп.

— Вполне. Время идет, человечество молодеет, так что сорок уже не дата. (Улыбается.) Это возраст, когда, прикладывая силы, можешь достигать того результата, которого хочешь, обстоятельства становятся подвластны тебе. Так что для меня это вступление в новый этап, столько еще впереди…

— Нет, я всегда четко знал, что буду актером. Нашлись школьные записи, сделанные при выпуске из девятого класса, где на вопрос мальчика: «Кем ты хочешь быть?», я уверенно ответил: «Актером».

— Нравилось быть на сцене, творить иллюзию. Нравилось вместе с большим количеством людей переживать тот опыт, который бы ты в жизни никогда не пережил. И сегодня все то же самое.

— Конечно, были добрые, снисходительные учителя, которые ставили мне хорошие оценки, понимая, что мое сердце лежит к другому, и они всегда помогали и давали советы, как сдать тяжелые для меня предметы. Но все это всегда было приятным побочным эффектом.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Когда я учился в институте, художественный руководитель нашего курса Юрий Вениаминович Шлыков говорил, что все в актерской профессии делается для зрителя. Если его нет, то теряется смысл. Все, что не для зрителя, это «домашние радости».

— Мне на первом курсе сказали, что я на грани отчисления именно из- за профнепригодности. Тогда, кажется, за меня вступился мастер, который решил дать мне шанс. И на курсовом собрании было сказано: «Вам, Юрий, нужно очень много работать». И было важно воспринять критику не как удар, хотя это, может, и бьет по честолюбию, а воспользоваться этим ключом. В нашей профессии инструментом являемся мы сами, наше тело, наш разум. Надо отыскивать в своем инструменте новые краски, привносить в роль жизненный опыт. Но сказать, что в какой- то период я больше рефлексировал или что у меня была затяжная депрессия, я не могу.

— Для меня вообще категории успеха, признания — зыбкие, хвататься за них — самое последнее дело. Я получаю удовольствие, понимая, что зал слышит меня и все, что происходит на сцене. Когда на спектакле «Чайка» ты во втором акте чувствуешь, что все зрители ждут, что же произойдет с персонажами и сопереживают им, хотя про них знают все, ты осознаешь, что это не успех даже, а смысл, квинтэссенция профессии. То же самое с кино. Я не раз видел, как после показа фильма люди аплодируют, хотя ни на сцене, ни в зале актеров нет. Вот что я считаю успехом. Хотя это слово пошлое, его скорее можно относить к бизнесу. Но вообще это иллюзия, пена, которая может нахлынуть и раствориться.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Это же просто «шоколадная» роль (смеется), да и Женя Писарев — очень близкий и важный для меня человек. И когда появилась возможность сыграть такое, к тому же в его постановке (а после «Примадонн» меня не оставляла мечта снова с ним поработать), это было необыкновенным счастьем. Я видел, как актеры любят спектакль, дорожат им и как у них горят глаза. А то, что критика уже была и премии розданы, мне, если честно, не очень важно.

— Мне как артисту было очень интересно оказаться в этом временном периоде. К тому же здесь есть болевые точки, тождественные нашему времени. Это была радостная, но очень тяжелая работа. Безусловно, мы все понимали, что столкнемся с огромным количеством сравнений, в очень разной стилистике и в очень разное время сделаны обе картины. Я всегда за то, чтобы громили фильмы. (Улыбается.) Но тон полемики и критики в Интернете — это вопрос культуры общества. А я ориентируюсь на живое общение. Ко мне подходят люди на улице и спрашивают, можно ли со мной сфотографироваться. И я часто интересуюсь: «Как вам? Понравилось или нет?» Я встречал очень разные мнения, мне в глаза говорили все и по поводу образов, и по поводу того, как снята тайга, и работы режиссера. Мне кажется, что время все расставит на свои места, одно кино будут смотреть, другое — нет.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Я могу завидовать, когда у кого- то что- то получается на сцене, и себе, когда у кого- то что- то не получается, и я, к счастью, нахожусь в зале. (Смеется.) Мне порой не хватает глубины, я часто удовлетворяюсь поверхностным ощущением событий, предметов. Что касается сопереживания, то я не всегда могу сопереживать тому, свидетелем чего я не был, не видел собственными глазами. И скорее, меня может взволновать несправедливость, чем фатум. К нему я легче отношусь. Если ты можешь помочь, надо помогать, а если нет, принимать судьбу такой, какая она есть. Во мне не вызывает возмущения, когда люди уходят с тяжелых спектаклей. Потому что не всякий опыт человеку нужен, и бывает, что инстинкт самосохранения ограждает от чужого горя. И, как это ни ужасно, случается, что для сохранения собственной жизни люди оставляют тех, кто в беде.

— Боюсь, что с теми, кто меня обвиняет, у нас разное понимание сексизма. (Смеется.)

— Просто мы не можем родить ребенка и быть заземлены настолько, насколько заземлены женщины. И они в этом прекрасны и мудры, в них заключена великая тайна. А мужчины всегда более абстрактны, и способом их реализации в основном является дело. Безусловно, и для женщины важна самореализация, но это относится к личности, а не к половой принадлежности. В моем идеальном мире женщина не должна работать ради выживания. Это ложится на плечи мужчин. И мой сексизм в том, что я должен нести тяжелые сумки и открывать двери в машине, а не женщина.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Конечно, все всегда было ради прекрасной дамы. Причем джентльмены живут в разных частях мира. Как и бескультурные или плохие люди есть везде.

— Мне кажется, что в гендерных отношениях всегда есть сговор. Когда отношения нарушаются, то и сговор внутренне нарушается. И если даже все происходит по умолчанию, я не верю, что душа, обманывающая другого человека, хоть на две, три секунды не задает себе вопрос: «Черт возьми, что же я делаю?!» Если это так, то в какой- то момент теряется самоуважение. Наверное, есть мужчины, которые делятся своим сердцем с двумя, тремя или шестью женщинами, и все при этом счастливы, что тоже прекрасно. (Смеется.) Но это не моя история.

— Нужно просто жить, это самое главное. Проблема, когда работы становится больше, чем жизни. В этом, мне кажется, заключается весь секрет.

— Нужно вести активный образ жизни, как минимум, не засиживаться, быть крепким. Но к спорту я отношусь несколько предвзято, поскольку часто из- за него теряется общее ощущение организма. В кино иногда приходится осваивать определенные навыки, например, верховую езду. Сейчас для нового проекта учусь стоять на льду с клюшкой в руках. (Смеется.) У меня сейчас три- четыре раза в неделю проходят хоккейные тренировки. Это всегда в плюс, потому что организм собран и находится в рабочем режиме. Но в принципе я очень неспортивный, и, честно говоря, не испытываю никакого сожаления. Мне помогают утренняя йога и завтрак. (Улыбается.) Периодически назначаю себе день поста, когда ничего не ем. Нужно следить за тем, чтобы не перегружать себя всяческими мыслями и едой, «держать себя в струне», — как писал Антон Палыч Чехов.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Я ни в чем не насилую себя. А удовольствие — это путешествия, классическая музыка, поездки на концерты в какой-нибудь город или страну. Важна смена картинки. И, конечно, такие простые удовольствия, как, например, вкусная еда, которую можно пробовать в разных странах — это прекрасно!

— Нет, конечно. Я с радостью общался с семьей и доделывал дела, до которых никогда не доходили руки. Я прекрасно себя чувствую и с самим собой, и с семьей. Когда я вдруг услышал по радио, что основной проблемой локдауна является длительное пребывание со своими детьми, мне стало смешно. Как ты можешь мучиться от того, что вокруг твои дети и другие члены семьи? У нас были прекрасные продолжительные завтраки, мы слушали музыкальные произведения, читали, гуляли, пересматривали старые советские фильмы…

— Не только. Мне кажется, что родительская ответственность — рассказать детям о том, как устроен мир, и отдельно о русской культуре, в которой все-таки еще остался элемент рыцарства. В других культурах принято совместно оплачивать счета в ресторане или молодой паре совместное жилье. В наших традициях если мужчина берет ответственность за членов своей семьи и близких ему людей, то это дает ему силы и расширяет его возможности или очень остро показывает, чего он по- настоящему стоит, без иллюзий.

— Иногда могу быть строгим, даже чрезвычайно, но прежде всего важны приоритеты. К сожалению или к счастью, соцсети — это уже объективная реальность, порой даже необходимость. Сам я взял практику не пользоваться соцсетями с утра, чтобы не поддаваться никаким глупым мыслям, а стараться чем- то себя душевно или интеллектуально угостить, настроить на хороший день. Но мои дети в компьютере разбираются лучше, чем я, и иногда помогают мне, решают какие- то вопросы быстрее, чем мой непривыкший мозг. Важно сохранить баланс между контролем за вниманием собственных детей, их кругозором и той реальностью, которая нас окружает.

— Для меня одежда скорее способ выражения моего настроения и самоощущения, код представления себя и того, что я хочу сказать миру. И я часто считываю людей по одежде.

— Да, бывает такое. И я искренне удивляюсь и радуюсь, когда вижу потом его изменение. Я считываю определенное настроение человека и те черты, что он проявил. Даже какое- то кодовое слово может раскрыть его. Но любой человек — это мозаика, и в каждом есть крайности. И чем ярче солнце, тем темнее тень.

— Да, моя болтливость и молчаливость. Я могу на площадке, не в роли, разразиться длинным монологом, а в компании промолчать весь вечер.

Юрий Чурсин. Фото: Владимир Мышкин

— Для меня оба этих героя как один человек, который разговаривает сам с собой своими разными проявлениями и частями души. И мне это очень и очень интересно. Это прекрасная тонкая история, позволяющая говорить о самых сокровенных внутренних проблемах. А я давно хотел играть в мужской пьесе на двоих. И вот мне поступает предложение от Леонида Семеновича Робермана. Я озвучил ему мечту со своими названиями, в ответ получил предложение с «Эмигрантами», и, конечно же, тут же согласился, потому что пьеса прекрасная. И везение работать с таким профессионалом, как Игорь Борисович Скляр.

— У моего персонажа есть очень точная и созвучная мне фраза «Свобода — это способность распоряжаться самим собой». Что не исключает ответственности, основанной на твоем собственном выборе. И надо помнить, что твоя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого.

— Каждый человек может быть таким, просто у кого- то это получается смешно, у кого- то — некрасиво. Я не очень люблю в себе такие проявления, потому что как раз становлюсь не очень красивым. Эти порывы нужно осознавать и желательно успевать оценивать себя со стороны: «О, что- то со мной происходит сейчас, по- моему, агрессия». И стараться взять паузу хотя бы на секунду.

— От хамства, от несправедливости, от беспричинной грубости или понимания, что глупость ведет к необратимым последствиям. На это я могу очень резко отреагировать. Произойти такая ситуация могла где угодно, и это не всегда было связано с профессией. Но, по- моему, никто не жаловался уже последние лет двадцать. (Смеется.)

- Вспоминал, как мы выпускали «Лес» в 2004 году с Кириллом, как все тогда были взбудоражены. Поскольку спектакль строился на полусмыслах, догадках, то и настроение было шкодливое. Нам казалось: сейчас мы что-то такое устроим, чего еще никто никогда не видел! И здесь было похожее приподнятое чувство, потому что предложение от театра поступило неожиданно, все вышло спонтанно. На спектакль пришло много моих друзей – получилась такая всеобщая вечеринка. Наше состояние передалось зрителю, который в тот вечер был просто изумительным.

- Наверное, понял, что скучаю по сцене, по своим любимым партнерам, которых давно не видел. Понял, что актерский организм нуждается в тренинге, в противном случае он начинает лениться. Спектакль Кирилла Серебренникова был поставлен шестнадцать лет назад, интересно, как с годами меняется и твоя психотехника, и рисунок всей постановки. Многие вещи необходимо переосмыслять и не терять живости, не прыгать на проторенную лыжню, используя штампы. Настоящая провокация для самого себя! В любимой профессии это здорово.

- В прозорливости Кирилла Серебренникова. Этот спектакль несет в себе актуальность, но делает это не напрямую. Он актуален в своей метафоре. При этом «Лес» с каждым годом смотрится все более современно: в нем есть очень очное, жесткое понимание времени, того, что происходит вокруг. Это с одной стороны. С другой – мастерство актеров. Как они держат форму, как они остаются живыми в этой истории! И Наталья Максимовна Тенякова, и Дмитрий Юрьевич Назаров, и Женя Добровольская, и Авангард Николаевич Леонтьев. Ну и мы – в момент выпуска молодой состав спектакля. Интересно, как за эти годы сместились акценты. Если раньше это был спектакль про юных, еще не нашедших себя, - я имею в виду моего героя Буланова и Аксюшу, - то сейчас суть заключается в том, что это взрослые люди, которые уже никогда ничего не найдут. Эта история звучит еще трагичнее, чем после премьеры. Тогда оставалась надежда, а теперь не возникает никаких вопросов, почему юная героиня бежит топиться. Да потому, что нет у нее шансов. И когда альфонс Буланов приходит к Гурмыжской с вопросом «А у вас много денег?» - это выглядит страшно.

На мой взгляд, яркой чертой нынешнего момента нашей жизни является потерянное поколение, которое должно вступить в силу, но не вступает, потому что не знает, что ему нужно. Это люди тридцати – сорока лет: когда менялась страна, они были подростками, а в двадцать – двадцать пять лет, в период их поиска и расцвета, общество уже впало в состояние, как сейчас принято говорить, стабильности. И вот им самим непонятно, зачем они нужны. Какая на них лежит ответственность? Они уже для себя решили, что от них ничего не зависит, все поделено без них. Сейчас наиболее активное, осознанное поколение, которое хочет жить, - это ребята до двадцати лет. Они видят, что в нашей жизни хватает тупиков, очень многое надо менять. Это люди мобильные, сообразительные, с мультикультурным опытом. И когда они вступят в силу, у меня есть надежда, что они все поменяют очень быстро.

- Кирилл сыграл и продолжает играть огромную роль в моей жизни. Но дело даже не в моей актерской судьбе. Кирилл – человек, который завел диалог. Отлично помню время, когда театр был не очень популярен, а потом наступил театральный ренессанс. И огромный вклад в этот ренессанс внес Серебренников. Он был провокатором, инфлюэнсером. Он заставил зрителя говорить с самим собой, ставил произведения, о которых прежде никто никогда не слышал. Его работы могут кому-то не нравиться, но они обязательно вызывают резонанс. Сегодня невозможно себе представить, что в 2001 году во время Всемирной театральной олимпиады в Москве шли карнавалы и сад «Эрмитаж» был полон циркачей, перформеров со всего мира, которые украшали его огненными чашами и огромными белыми шарами. Что мы смотрели спектакли, за которыми потом публика ездила в другие страны. Сегодня мы заходим в какой-нибудь московский сад – и видим там только лубочные, грубо сколоченные будки и скучающих продавцов, продающих безвкусный ярмарочный ширпотреб. Кирилл Серебренников продолжает нести в себе то время, время ренессанса – в своем хулиганстве, в своей непокорности… Есть места, куда ты идешь за развлечением. Есть места, куда ты идешь за красотой. А есть места, куда ты идешь за мыслью. Вот это для меня созданный Серебренниковым «Гоголь-Центр».

- Это стало потом причиной долгих дискуссий. Вопрос заключался в моем внутреннем соответствии этому вызову. Могу ли я быть столь же провокативным, как мои соратники? Могу ли я быть сопричастен к такой метафоре, как избиение девочки плетью в спектакле «Человек-подушка»? Готов ли я взять на себя ответственность? Речь шла лишь об этом. Потому что, конечно, нет никаких сомнений в талантливости этих спектаклей. Я всегда их очень любил и играл с большим удовольствием. На мое счастье, Кирилл – человек, который уважает целостность другой личности. Это действительно счастье, потому что дает возможность развиваться, понимать, что ты можешь двигаться вперед и при этом не потерять друга.

- Это была исключительно моя внутренняя перестройка. Я уже попадал в ситуации, когда ты перестаешь жить, и твое существование превращается в один бесконечный день. В такие периоды наступает осознание, что нужно все менять кардинально, что это вопрос спасения души. Театр же такая вещь: важно, горят глаза у артиста или нет. И если ты ловишь себя на том, что у тебя не горят глаза, то не надо выходить на сцену. Потому что в театре тебя должно быть в тысячу раз больше, чтобы можно было поделиться еще и со зрителями. Олег Павлович Табаков всегда говорил, что в этих стенах мы занимаемся делом. А если мы занимаемся делом, если приходит публика, то ты не можешь взять и «украсть» деньги, которые она сюда принесла. Ведь зритель платит то, что он заработал. И такие взаимоотношения подразумевают понятие профессиональной чести.

И вот эта профессиональная честь, может быть, и подтолкнула меня в какой-то момент к уходу из театра. Я понял, что не готов брать у зрителя деньги за представление, потому что ничего не могу дать в ответ. И что это выше, чем моя эгоистичная любовь к спектаклям.

- Думаю, что да. Теперь за каждой новой задачей для меня стоит внутреннее отношение, все происходит более осознанно. И удивительным образом мои сегодняшние темы, страхи, вопросы вдруг отзываются в театральных предложениях. Например, в спектакле «Кинастон» Театра Олега Табакова, где я играю, звучит вопрос: «Зачем ты вернулся?» Ответ на него мой личный, это не ответ моего персонажа. Я очень хорошо понимаю, зачем вернулся мой герой, английский актер Эдвард Кинастон, в театр. Отчасти у меня та же самая ситуация.

Или спектакль «Лес». Человек, который все время выискивает ключ к благосостоянию, ну это же тема, которая присутствует и во мне! То есть вдруг какие-то вопросы, которые тебя занимают, проступают в пьесе. Для меня это знак того, что все идет так, как надо.

- Только мимолетно, на записи рекламного ролика. И тогда сразу стало ясно, что с этим художником хочется сотворить что-то посерьезнее. Так что когда поступило предложение от Ренаты сыграть в спектакле «Звезда вашего периода», с моей стороны прозвучало безусловное «да».

-У нее своя призма видения мира. Это вдохновляет. Рената тоже несет в себе то время хулиганства и огромного количества возможностей, о котором мы говорили. По ее мнению, жизнь не так однозначна, как люди часто себе ее пытаются прямолинейно объяснить. В ее работе прекрасны художественный порыв, художественная свобода, ее настойчивость и строгость к тому, что происходит на сцене. Мне это близко.

- Это многослойная история. Для меня она – о срезе времен. Вот мы смотрим на какие-нибудь гравюры, где пастух пасет своих овец на фоне руин. И когда ты видишь эти руины, то понимаешь, что там, в этом разрушенном мире, было столько всего прекрасного, столько многообразия, что мы сегодня даже не можем себе представить. Потому что мы другие. Это как тоска по потерянному раю. Вечная мечта о тех легендарных временах, когда жили титаны, которым было позволено больше, чем простому человеку. А мы сейчас копошимся в том, что нас окружает… Пасем овец среди руин.

Вообще, самые интересные произведения – те, в которых каждая сторона права. В нашей истории тоже так: можно понять и бывших «небожителей», и нынешних «пигмеев». Что же касается актерского исполнения, то наша задача в этом спектакле – составить достойный противовес личности Ренаты, как-то всем вместе собраться и уравновесить то впечатление, которое она производит, выходя на сцену (смеется). Потому что понятно, что все зрители в этой истории смотрят только на ее героиню.

- Я не очень люблю что-то просить у пространства. Может сбыться, причем быстро. В этом отношении я стал аккуратнее себя вести, потому что жизнь лишний раз доказала: всему свое время и, когда это время наступает само, получается наиболее продуктивно. Не верю в искусственные построения. Все, на мой взгляд, несколько глобальнее, и те изменения, которые происходят в моей жизни, не касаются только работы. Они – во взгляде на мир, в понимании того, что является ценным. Ты анализируешь, что происходит вокруг. Вот с социальными сетями случилось у меня вдруг прозрение. Я заметил, что стало модным высказываться по каждому событию, и понял, что не в силах этого делать. Не в силах перебороть острое чувство неуместности. Тебе ведь Вселенная не подмигивала, никто тебе вопроса не задавал, а ты себя так выпячиваешь! А что ты думаешь по этому поводу, Юрий Чурсин? Да кому какая разница! Делом займитесь.

То же и с экспериментами. Если происходит какой-то внутренний поиск самого себя, то находится и материал. Как случилось с записью аудиокниги «Даль» - литературным сериалом про Владимира Ивановича Даля, создателя знаменитого словаря, который мы записали с режиссером Михаилом Рахлиным. Так вышло и с «Эмигрантами» Славомира Мрожека в постановке Юрия Муравицкого – в этом спектакле мы играем вместе и Игорем Борисовичем Скляром. Очень актуальная пьеса, абсолютно созвучная нынешним социальным брожениям. И она просто прыгнула мне в руки. В моей жизни сейчас все так происходит.

Юрий Чурсин: Я приезжал на один день на Урал, снимался в масштабных декорациях. На этом проекте они действительно впечатляли: насколько все было продумано до мелочей! Ведь часть декораций была построена в Екатеринбурге, другая часть в Минске, третья в Суздале, четвертая на Мосфильме. Но строили и снимали их так, что в фильме они выглядят единым пространством.

Юрий Чурсин: Конечно, смотрел экранизацию, читал роман. Изучал исторический срез: как развивалась промышленность в Сибири в конце 19-го, начале 20-го века. Размышлял о роли.

Юрий Чурсин: На моем герое висит такое бремя как романтическая линия. Поскольку Прохор Громов человек деятельный и романтике чуждый, существует противовес в лице моего персонажа Протасова. Он полон идей, полон романтики, полон внутренних движений. И, наоборот, страдает от отсутствия деятельности. Они — уравновешивающие друг друга персонажи. Мой герой — интеллигент и революционер. В «Угрюм-реке» описывается время, когда бурное развитие промышленности привело к тому, что все в государстве нужно было перестраивать, и пора уже было начинать думать о людях. И мой герой мечтает о революции как о способе изменить жизнь народа к лучшему.

Юрий Чурсин: Да, из разных. И сами они очень разные. В случае с Прохором Громовым дело берет вверх над идеей, а с Протасовым, наоборот, идея берет вверх над делом. Прохор и Протасов — воплощение двух разных сил, которые иногда друг друга тормозят.

Юрий Чурсин: Разница в средствах. У меня не очень большой опыт работы с аудио, но сейчас я понял, насколько голос изменяет темпоритм, настроение произведения. То есть ты используешь такие средства, которые не всегда применяются в театре. Если в театре все-таки существует физическое действие, много других приемов — и сценических, и визуальных, — то здесь они отсутствуют. Единственный твой инструмент — это голос, и только через него ты можешь что-то передать. Но понятно, что голос — одно из тех средств, которым люди могут пользоваться на самом деле гораздо тоньше, чем привыкли. Мы об этом забываем, а зря. Например, мы даже по телефону часто можем определить, суетится ли человек, врет ли он тебе. И все это мы считываем исключительно по голосу, даже не видя собеседника.

Михаил Рахлин: Соглашусь с Юрой и добавлю, что работа с аудио требует большой сосредоточенности. Здесь надо максимально точно с помощью голоса передать все, что происходит в тексте, передать действие. Один из моих педагогов, режиссер Виктор Рыжаков, всегда говорил, что текст нужно верно услышать. И если ты его верно услышишь, то скорее сможешь точно сыграть, как музыкальное произведение, — и это уже будет большой успех.

Ю. Ч. Обсуждали, конечно, но в процессе записи добавляются какие-то новые вещи и моменты, потому что одно дело, как ты себе все это представляешь, а другое — когда ты слышишь, как это проявляется в звуковом ряде. Здесь еще сложность в том, что у каждого персонажа своя задача, свои мысли, и мы пытаемся по этим мыслям проходиться, чтобы понять, чего они хотят в конечном итоге. Ведь именно это и определяет каждого отдельно взятого героя и его роль в тексте.

Ю. Ч. Бывает, но мы все равно скорее помогаем друг другу. Где-то я что-то уточню и предложу, где-то Миша. Это командная игра, живой процесс.

М. Р. Да, но главное — не перегрузить зрителя разными эффектами.

Ю. Ч. Аудиозрителя. (Смеется.)

М. Р. Да-да, аудиозрителя — такой парадокс. Так вот, я сам частенько слушаю аудиокниги на ночь, и меня порой раздражают две вещи: обилие музыки и эффектов (не к месту подобранных) и «переигрывание» актеров и чтецов. Это просто мешает услышать сам текст и понять, о чем он.

Ю. Ч. В некотором смысле у нас идет эксперимент с этим произведением. Эксперимент для нашего века. Потому что XX век оставил нам огромные пласты радиоспектаклей, которые пользовались популярностью еще тогда, когда не было так распространено телевидение (или его вообще еще не существовало). В этом наследстве есть для нас некоторая опора, однако все же нельзя просто взять тот опыт и использовать его без изменений. Потому что в наш визуальный век изображения уже даже заменили слова — нам часто куда проще отправить эмоджи, чем написать что-то. Это надо учитывать. Поэтому я и говорю, что мы занимаемся экспериментом: мы не просто переносим радиоспектакль в наше время, но стараемся сделать это по-новому. И, думаю, с учетом того, что в данном случае текст динамичный, игровой, звуковые эффекты и музыка, возможно, совсем не будут лишними.

Если в театре все-таки существует физическое действие, много других приемов — и сценических, и визуальных, — то здесь они отсутствуют. Единственный твой инструмент — это голос, и только через него ты можешь что-то передать.

Ю. Ч. Для меня самым трудным оказалось то, о чем уже сказал Миша, — то есть удержаться от переигрывания. Получалось это по-разному, с большим и с меньшим успехом (Миша сдерживает мои порывы). Это правда трудно — потому что текст сам по себе очень игровой, он как бы провоцирует тебя на это.

Ю. Ч. Конечно, это интересно — собственно, поэтому я и решил взяться за дело.

М. Р. Да, мне тоже было интересно поработать в этом жанре. К тому же предложение стать режиссером аудиосериала поступило как раз в момент первого карантина, у меня отменились разные проекты, и я решил вписаться в эту историю. К тому же с Юрой давно хотел поработать.

Ю. Ч. Мне сразу понравилось то, что это многособытийная, красочная и кинематографичная история. Заранее завидую тем мастерам, которые решат экранизировать этот текст: здесь очень благодатная почва для киноадаптации.

Еще мой интерес подогревает то, что в книге есть размышления на вечную тему: Россия ближе к Востоку или к Западу? С одной стороны, здесь есть и дремучая, мистическая сила, с другой — есть и жажда науки, жажда рационального познания реальности. И столкновение этих двух миров, этот конфликт, здесь очень хорошо показан. И еще в этой истории милейший главный персонаж, который только входит во взрослую жизнь, он решает служить Отечеству не ради какого-то барыша, а служить ему от сердца и по совести. Он вызывает симпатию чрезвычайную.

М. Р. После первого прочтения мне понравилось, что в тексте есть смесь жанров: здесь и триллер, и местами хороший юмор. Моя первая ассоциация: это немножко русский «Твин Пикс». Меня заинтересовал перенос атмосферы триллера в российскую действительность: забытые уголки, небольшие деревеньки… Потом, здесь интересен и исторический аспект. Все знают, что был такой вот Даль, но никаких подробностей о нем я, например, не знал — как сложилась его судьба, как составлялся его словарь. Это увлекательно во всех смыслах.

М. Р. Первое, что пришло в голову, — это «Пена дней» Бориса Виана. Я дико люблю этот роман, особенно он хорош в переводе Лилианны Лунгиной. Может быть, он в переводе даже лучше звучит, чем в оригинале. Это невероятно поэтичный, красивый, сюрреалистический роман.

Ю. Ч. Я хотел бы записать «Над пропастью во ржи» в переводе Сергея Махова — в его переводе роман называется «Над пропастью ржаного поля детства». И еще я бы обратился к детской литературе — например, записал бы рассказы Михаила Зощенко. Мне кажется, это важно, чтобы дети слушали хороших авторов, потому что детская литература ушла как будто на второй план, а это неправильно. По себе, своим детям, по друзьям и их детям я вижу, что те, кто слушал в детстве радиоспектакли, и те, кто их не слушал, отличаются друг от друга.

После первого прочтения мне понравилось, что в тексте есть смесь жанров: здесь и триллер, и местами хороший юмор. Моя первая ассоциация: это немножко русский «Твин Пикс».

М. Р. Да, с удовольствием. От объема визуальной информации, в которой мы живем, я очень устаю, и под конец дня наступает пресыщенность. От этого хочется отдохнуть: просто выйти на улицу, погулять и послушать книгу. Единственное, здесь есть одна проблема — это несовпадение с голосом чтеца. Если мне не нравится голос того, кто записал текст, то это очень раздражает, и даже хорошую книгу я вряд ли дослушаю до конца.

Ю. Ч. Чем дольше живешь, тем меньше времени на все — все уплотняется по занятости. Поэтому, конечно, я автомобильный слушатель. Пробки, длинные путешествия — в это время я и включаю аудиокниги. При этом замечу, что, на мой взгляд, чтение и слушание книги — вещи совершенно разные. И я при первой возможности все же беру бумажный вариант. Хотя здесь любопытная деталь: при чтении отвлечься на что-то постороннее куда проще, чем когда слушаешь, — голос чтеца сильно приковывает к себе внимание. Так что ты точно не пропустишь какие-нибудь десять страниц, которые при чтении мог бы запросто проскочить.

— Во многом благодаря нашему давнему творческому тандему с режиссером Евгением Писаревым, с которым за годы работы мы научились чувствовать и понимать друг друга с полуслова, на полутонах. В 2017-м я был на премьере «Кинастона», спектакль обсуждался нами и сразу же занял свою ячейку в моем сознании и душе. Пьеса очень сильная, а главный образ имеет такое количество динамических перемен, что, кажется, любой актер, который это видел, заревновал бы и захотел, чтобы его актерский организм получил возможность все это переживать. Спектакль Жени Писарева имеет такую внутреннюю мощь, такую силу! Я изначально понимал, что вхожу в крепкий, живой спектакль, где есть много вещей, на которые будет удобно опираться. В «Кинастоне» сложная машинерия, на протяжении всего действия требующая от коллектива максимального внимания и слаженности, и каждый человек, независимо от того, где он трудится — на сцене или за кулисами, работает ответственно и талантливо. Очень важен пластический скелет спектакля, выражающий заложенную в нем поэзию. Режиссер по пластике Албертс Альбертс сделал так, что каждое движение актеров поддерживает это настроение. Встраиваться во всю эту историю было комфортно и вдохновенно-приятно.

Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— Евгений Александрович Писарев. Любые слова могут показаться какими-то пошлыми по отношению к его душе, тонкости и к тому, как он видит мир, насколько он его любит и насколько он в этой любви трепетен. Какие чувства для него являются настоящими, а какие иллюзорными, где он ищет и находит истину — все это поразительно. «Кинастон» — не единственная пьеса о театре, которую поставил Женя. Так выражается его любовь к профессии, его любовь к театру. В своих работах он отыскивает не лицедейство, а живую театральную жизнь с ее силой и слабостью, отлично знает все стороны театрального существования, его внутренний и внешний мир. Произведения Писарева раскрываются перед тобой постепенно. Сначала ты, может быть, и не осознаешь какие-то вещи. Но то, что он делает со зрителем, та форма, в которой он существует, та внутренняя обманка, когда тебе кажется, что все это очень легко и порой даже легковесно… А потом ты вдруг обнаруживаешь, что легковесно здесь не то, что видишь на сцене, а то, что у тебя внутри, потому что за всем этим — глубокие, серьезные смыслы. Режиссер ловит зрителя на том, что к каким-то вещам тот относится незаслуженно несерьезно. И показывает, что получается из того, что тому казалось незначительным. Евгений Писарев создает отражение нашей сегодняшней жизни с ее информационным шумом, провоцирующим нас на серьезное отношение к несерьезным вещам, и, наоборот, отсутствием внимания к тому, что важнее всего на свете. Как художник в этом он для меня невероятен. С другой стороны, я совершенно не понимаю, как у него получается делать так, что, сидя в зрительном зале, в какой-то момент ты обнаруживаешь себя со слезами на глазах от смеха, потому что он умеет цеплять каждую твою следующую эмоцию, отчего тебе становится все смешнее, смешнее и смешнее. Этим он умеет доводить зрителя до такой степени расслабления, что из человека просто выплескиваются все его тщательно сдерживаемые эмоции, в результате чего он отпускает себя и становится свободнее. Со мной так бывало не раз. Евгений Писарев — превосходный актер, я обожаю и когда он играет на сцене, и когда снимается в кино. Совсем недавно я увидел его работу в фильме «Доктор Лиза», вновь поразившись тому, насколько он там тонок, ироничен и игрив. Я очень люблю Женю как художника и человека.

Михаил Хомяков и Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— Прекрасно! Всем ребятам мое признание и восхищение. Я влюбился в состав «Кинастона». Как у них горят глаза! На первых прогонах с моим участием у всех актеров немного двигались губы, потому что они знают тексты всех ролей и готовы в любую минуту мне помочь, подставить плечо. Каждый старается, чтобы ничто меня не смущало и не сбивало. Я получаю огромное удовольствие от работы с ними, ловя глаза каждого персонажа и наблюдая за тем, насколько хорошо они играют. Часто бывает так, что спектакли идут долго, и порой ты сам не замечаешь, как многие вещи начинают делаться на автомате. К тому же сложность любого «многонаселенного» спектакля заключается в том, что в какой-то момент артисту, исполняющему небольшую роль, может показаться, что он здесь не важен. И это сразу же губит спектакль. Но в каждом артисте «Кинастона» горит огонь, и он вкладывается в работу по максимуму. Писарев умеет раскрывать актеров так, чтобы они постоянно продолжали свое развитие в его спектакле. В отлаженном Женей механизме работает все! И это не может меня не радовать. С огромной радостью думаю о том, как мы еще раз все вместе выйдем на сцену

Юрий Чурсин и Аня Чиповская в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— Аня поразила меня своим профессиональным ростом с момента премьерного спектакля, который я видел, до того, что есть сейчас. Интересно следить за тем, как упорно она развивает свой потенциал, как меняется, уходит в глубину. Я играл с ее мамой, Ольгой Чиповской, еще в Вахтанговском театре, и в Ане ощущается присутствие вахтанговской школы, предполагающей небольшой шаг в сторону от роли. Она делает на сцене невероятно смешные вещи, очень профессионально хулиганит. Анина самоирония придает широту ее роли. Аня настоящий друг и партнер. Она спокойна, сдержанна и при этом никогда не пропускает ни одного твоего движения, постоянно находится с тобой в связке и творит с тобой в унисон. Приятно работать, когда ты чувствуешь от партнера такую ответную реакцию и столь мощный энергетический поток. Я под большим впечатлением от того, как она работает.

— Это великолепная ирония Олега Павловича. Он Человек театра с большой буквы, в том смысле, что театр — это праздник и в театре, как и на любом празднике, есть место и воздух шутке, иронии, выходу из состояния скучно-серой службы.

Наталья Попова и Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— Олег Павлович открыл для меня срез актерской профессии, о котором я никогда не задумывался и который сейчас существует в моем сознании только благодаря ему. Поскольку во мне заложена вахтанговская школа, школа представления, отношения к образу, Табаков очень простыми словами сумел объяснить мне один из элементов мхатовской школы, раскрывающий глубину любой роли. Я говорю о продолженности жизни персонажа. В теории нашей профессии есть формулировка «продолжительная жизнь человеческого духа», когда события, оставившие заметный след в личности и в поведении героя, не видны зрителю, но транслируются актером как наличие определенного опыта у его персонажа. Делать это необходимо, важно, и именно эта продолженность формирует иллюзию, за которой следит зритель и которую он с интересом отгадывает. Вот эта постоянная загадка, тайна, когда зрителю ничего не объясняют, но он доходит до всего сам, улавливая от актера невербальные сигналы, и дает зрительскую динамику, которая в конце концов и приводит его к катарсису. Актерский ключ к пьесам Антона Павловича Чехова — это продолженность жизни его персонажей, имеющих отпечатки определенных судеб, и если их не показать, пьеса превращается практически в абсурд, какие-то вещи просто перестают работать. Потому что у Чехова есть лишь намек на рисунок роли, но он очень внутренний. Осознание всего этого пришло ко мне только благодаря Олегу Павловичу. Для меня он очень большой Учитель — при том, что опыта игры на одной сцене с ним у меня не было. Но он смотрел мои работы и вот этими своими очень точными, очень конкретными замечаниями всегда насыщал и углублял любую роль. Олег Павлович оставил после себя след в душе каждого, кто с ним работал и общался. Огромный энергетический заряд.

— На этом спектакле мы играли с замечательным Сергеем Сосновским — Сарафановым. Сейчас такое странное время, когда актерские звания обесценены, они практически превратились в обычные словосочетания. Но когда ты находишься на одной сцене с Сергеем Сосновским, начинаешь понимать, что такое народный артист, который профессионально на несколько порядков выше тебя. Показательно вот что. Обычно мы играли «Старшего сына» на маленькой, уютной сцене Театра Олега Табакова. Когда мы выезжали на гастроли, у нас появлялась возможность играть на большие залы, но лично мне для этого требовалась перестройка. Если на маленькой сцене какие-то вещи мы могли произносить интимно, то на большой нужно было думать, как не потерять эту интимность и заполнить своим существованием зрительный зал. А у Сосновского с этим трудностей не возникало ни на секунду: удивительно, как он мгновенно расширялся в каждом своем слове и жесте. Все это происходило автоматически, он был в этом абсолютно свободен.

— Ну конечно! В Театре Табакова столько всего пережито мною… Это как часть меня. Неотъемлемая, которая присутствует и живет.

Юрий Чурсин в спектакле "Кинастон". Фото: Ксения Бубенец

— В каждом спектакле есть сцена, которая еще долгое время после премьеры вызывает сомнения, не дает внутреннего удовлетворения. Если нет удовлетворения, абсолютного понимания, что здесь происходит, какие приемы ты используешь, о чем разговариваешь со зрителем, с партнером, с драматургом, то это тебя сильно беспокоит, даже начинает тебе сниться — так сильно ты ищешь ответы на свои вопросы. Для меня они приходят всегда спонтанно, никаких ключей здесь не существует. И всегда я в таких случаях ищу спасение в партнере. Если у тебя на сцене есть внутренние силы и ты понимаешь, во что ты играешь, когда ты меняешь что-то буквально на люфт или даешь дорогу импровизации, не зная заведомо, как она должна пройти, только это порождает энергию, искру.

— Да-а… Был. Выход в женском образе в «Примадоннах», и сейчас это особенно актуально в связи с «Кинастоном». На самом деле таких переломных моментов было много. Самый первый случился в мои студенческие годы, когда мне долго не давалась профессия, понимание, что это такое и где находится свобода актера. Особенно мне не давался раздел «существование в предлагаемых обстоятельствах». Однажды мой учитель и художественный руководитель Юрий Вениаминович Шлыков объявил ночную репетицию — тогда еще можно было официально репетировать в институте по ночам. Мы показывали свои этюды, и моя партнерша, Катя Мигицко, стоически терпела мое непонимание. Этюд был такой: мы находимся в кабинете, в котором звонит телефон. Я должен был взять трубку, и вдруг состояние, когда от усталости и желания спать я уже не мог ничего придумать и сыграть, меня как-то расслабило. Заговорив по воображаемому телефону, я вдруг понял, что могу так проговорить целый час. Откуда-то мне приходили какие-то темы, вопросы, я мог на них отвечать, реагировать и буквально растворился в этом неожиданно увлекшем меня процессе. Остановил меня голос художественного руководителя: «Достаточно, все понял, давайте дальше!» Но, конечно, это далеко не автоматическое ощущение, оно приходящее и уходящее, и его каждый раз приходится отыскивать, но я четко тогда почувствовал, как наступил этот переломный момент. Камертон прозвучал.

— При создании образа особенно важна ценность нюансов, составляющих женскую натуру. Как сказано в пьесе Джеффри Хэтчера, все это делается через отражение, когда, как через зеркало, мы показываем те моменты, которые мы выделяем. Это как жонглировать разными предметами, тут бесконечное количество вариантов и деталей, которые можно сделать легкими, летучими. Олег Павлович время от времени тоже играл великолепные женские роли. Его буфетчица Клава и мисс Эндрю — то, что остается в памяти навсегда. Это не только вопрос профессиональной осознанности, но и, главное, любви и внимания к женщине.

— Я желаю ему движения вверх. Я желаю ему «утоньшаться» и углубляться, потому что та жизненная и бытовая плотность, которая в нем заложена, — она как противовес, как свет и тень. Чем тоньше и глубже будет этот спектакль, каждая его роль, тем пронзительнее будет проявляться все имеющееся в нем на уровне полувзглядов и тем интереснее он будет нашему зрителю.