Я посмотрела запись спектакля "Кинастон". Я не театралка. Пробовала смотреть, но не пошло. В юности – "Три сестры" во МХАТе и "10 дней…" на Таганке. Это в 1980 году, Олимпиада, пустая Москва, студенческий стройотряд не помню уж чего делали. Потом – постановки местных театров в Симферополе и затем в Самаре. Но, видимо, не встретились.
И вот запись "Кинастона". Подчёркиваю – запись. Потому я наверняка не видела того, что видели истинные свидетели. – Блин, прям как секта: свидетели Кинастона. И я им завидую. Но сама не откажусь от своего впечатления.
Первое, что тронуло душу, с самого начала, в первом же действии: это о профессионале. Он так любит свою профессию, он в ней живёт, что для него нет отдыха в отключении от работы. "Я в бордель!.." – "Дай мне реплику! я хочу прямо сейчас что-то поправить, пока чувствую…" – Аааа! это наш человек, это профи, он всё тащит в любимую работу!

Сколько может вынести человек? Возможно ли упасть на самое дно отчаяния и найти в себе силы возродиться? Что означает - служить искусству? Что если искусство и есть твоя жизнь?

«Кинастон» в постановке Евгения Писарева, наверное, один из тех удивительных спектаклей, которые нужно смотреть неоднократно. Потому что невозможно разобрать и прочувствовать всю эмоциональную палитру, все нюансы сразу.
С начала первого акта зрителей несёт шумный и веселый поток: шутки, заигрывания, анекдотические ситуации, все это совершенно не готовит нас к тому стремительному падению главного героя с вершины славы (и буквально - со сцены).
И вот, следующие одна за другой попытки подняться, дотянуться до бывших друзей и покровителей (дивно красивая сцена с выносом Корделии, рука "утопающего" Кинастона, вытянувшегося в струнку - "подними меня"). Отчаянное понимание, что просить бесполезно. Но он, искусственно и искусно созданная женщина в мужском теле, не умеет иначе. Только просить, но не драться. И больше ничего не остаётся, лишь кружиться бездумно в сточных водах Лондона подобно опавшему кленовому листу. Чудовищную сцену надругательства над добровольной жертвой мы будем помнить ещё долго.
Кинастон говорил об актёрском искусстве, об игре, как об отражениях - женского в мужском, мужского в женском. Именно эти зеркала - женщины, вставшие у него на пути, - помогли ему обрести эту способность: сражаться ради достижения цели, ради своего искусства. Мария, протянувшая руку помощи и отпустившая с миром. Насмешливая и откровенная Нелл, знающая все о целях и способах их достижения. Маргарет, давшая новую цель Кинастону и нашедшая своего мастера.
Мы напряженно следим за тем, как проходит Кинастон сквозь зеркальные отражения, трансформируясь, примеряя новое, изучая его - нового себя. И мы ощущаем всей кожей - видим - как с каждым движением, каждым жестом и взглядом он все увереннее чувствует себя в этой новой сущности, сущности актёра-профессионала, талант которого надличен.

Всю нашу жизнь написал Уильям Шекспир, это, конечно, давно известно. Придуманные им сценические законы «как сделать из старого сюжета новое шоу» с минимальными затратами (без регистрации и смс) действуют до сих пор. Примочки с героями-двойниками и зеркальными сюжетами, смещением амплуа внутри одной пьесы, и, разумеется, излюбленный публикой приём «театра в театре» - все это навсегда считается шекспировским и в качестве такого отлично работает в «Кинастоне». Постпуританскя Англия, в которой традиционно все запутано с гендерными ролями (в эпоху Шекспира, например, королева примеряет роль короля, а женские роли в театрах представляют мужчины), совершает революционный переворот: отныне граждане обязаны строго соответствовать гендеру: женщины играют женщин, мужчины - мужчин.
…Спектакль, в общем, не про гендер. - Про самоопределение. Про «выход из зоны комфорта». Про то, что какой-то коронованный урод, поддавшись дешевой манипуляции, сломал и выбросил на помойку всю твою жизнь - и что дальше? Быть или, черт возьми, не быть?!
У Максима Матвеева нерв роли Кинастона строился на контрасте между уже сложившимся образом самого артиста - и его выходом в платье Дездемоны, который и ошеломлял, и по-хорошему удивлял. Юрий Чурсин абсолютно естественен и органичен во всех ипостасях: и «самой красивой женщины Лондона - актёра Эдварда Кинастона в роли Дездемоны», и премьера, репетирующего Отелло с неопытной партнершей (его гневное восклицание «Отелло шутит?!» просто надо слышать). А поймать момент, когда «женские» интонации, жесты, пластика сменяются «мужскими», практически невозможно (хотя я честно пыталась отследить). Но путь к себе новому (умершему/выжившему, уникальному, а не одному из многих, творцу, а не чужому ученику) заканчивается на фразе Кинастона о финале «Отелло»: «Наконец я сыграл эту сцену так, как должно». Можно, конечно, утешительно сказать, что вся история была нужна, чтобы настоящий художник Кинастон разрешил наконец свои творческие поиски. Но все второе действие, рассказывающее, какой ценой далась победа, выглядит (да и есть) - чистая трагедия. Это при том, что внешне спектакль - сочный, яркий, блестящий то отполированным щитом Дидоны, то оголенной женской грудью, то пышными париками и фижмами, то всяческими саспенсами и отточенными репликами. …«Когда-нибудь Кромвель и пуритане закончатся. И театры вновь откроют», - цитирует Кинастон своего учителя, подпольно обучающего актёров ремеслу, казалось бы, без всякой надежды на будущее. Что ж, в шекспировском мире белошвейка может стать примадонной, продавщица апельсинов - королевской любовницей, бывшая Дездемона - великолепно сыграть Отелло, а предприимчивый антрепренёр - извлечь из всего этого выгоду. …Хорошо, что на свете есть Шекспир и шекспировский театр.

История Эдварда Кинастона, игравшего на сцене лондонского театра в период реставрации монархии в Англии. История о призвании, таланте и театре. Об изменчивой славе, актёрском ремесле и любви.
⠀
Кинастон - профессиональный актёр, исполняющий женские роли, поскольку действует запрет на появление женщин на сцене. Настоящая прима, смешливый, кокетливый, капризный и увлеченный своим искусством, Кинастон в исполнении Юрия Чурсина горит неподдельным огнем. Он купается в заслуженном обожании как публики, так и друзей и коллег (ах, какие замечательные Наталья Попова, Кирилл Рубцов и Сергей Беляев - влюблённая робкая белошвейка, увлеченный примой аристократ и совершенно шикарный Беттертон, актёр и владелец театра, большая умница и хитрюга).
Но вот, все меняется в одночасье. На сцену допущены женщины. Первая женщина, играющая женщину (это растерянное "где же здесь игра? " от Кинастона) - Маргарет Хьюз. Профессиональная ревность, слова, брошенные в гневе, и Кинастон падает на самое дно, у него отнимают саму его суть. Как удивительно точно, горько и страшно показана эта трансформация. Падение - в буквальном смысле, но кажется, что ему нет предела, все ниже и ниже, до упомянутого в первом акте в качестве примера "трупа собаки, завернутого в тряпку, который дёргали за нитки".
И вновь все меняется. Протянутая рука помощи, человеческое тепло и, наконец, вызов профессионализму дают герою обрести почву под ногами и возродиться (ярчайшая Анастасия Тимушкова в роли несгибаемой и предельно откровенной Нелл Гвин, браво!).
Сцена репетиции "Отелло" - ни с чем не сравнимое удовольствие. Едва сдерживаемый гнев Кинастона, почти истерика Маргарет, непонимание, неприятие - и вот, пойман ускользающий смысл, раскрыто чувство, персонажи обрели историю, мотивацию, родились образы Отелло и Дездемоны, не картонных, а настоящих, живых. И здесь же родились два творца, два профессиональных актёра - во взаимодействии друг с другом.
Совершенно потрясающе даже не сыгранная, а прожитая Юрием Чурсиным и Анной Чиповской сцена.
⠀
"Кинастон" - это настоящая магия театра. Это нужно видеть. Обязательно.

Второй поход на «Кинастона».
Первый случился практически на чистый взгляд – после «Этерны», просмотра пары интервью, нескольких фотографий в образе Дездемоны и нескольких восхищенных отзывов о спектакле. Никаких собственных надежд, никаких обещаний, никаких знаний о диапазоне игры, ничего кроме «этот актер когда-то отлично сыграл юного секретаря в детективе по Кристи» и «этот актер – удивительно убедительный Рокэ Алва».
Тем мощнее было впечатление. От всего разом – от лаконичных, прекрасно трансформирующихся декораций, от костюмов – разом очень театральных, такое «капитан Фракасс», это всё игра, детка, всё мишура» - и при этом убедительно измаранных лондонской грязью по каждому подолу, от полного спектра того, что может дать театр, втиснутого в один спектакль. Легкая комедия, фарс, драма, площадное представление, высокий слог, грязные шутки чередуются быстрее, чем ты успеваешь осознать – и при этом спектакль остается удивительно цельным. И фантастическое ощущение после – тебя почти убили, а потом даже не собрали заново, а перезагрузили. Кажется, я в первый раз выходила с настолько жесткого и тяжелого спектакля такой лёгкой.
Но главное, конечно, сам Кинастон. Я не видела спектакль первого состава – лишь несколько фрагментов записи, но могу оценить, насколько это было красиво. Высокий, пластичный, отлично сложенный мужчина с лицом модели прерафаэлитов (кстати, уберите волосы у любой из прерафаэлитских муз – и получите красивого юношу), в длинном платье, сшитом по его фигуре – это всегда красиво. Если он талантливо и осознанно играет мечту о совершенной женщине – красиво вдвойне. Я бы посмотрела. Но не вполне уверена, что больше одного раза.
Кинастон-Чурсин несовершенен – и абсолютно уверен в себе. Это не греза прерафаэлита, а оживший рисунок Бердсли – тонкие линии и мощные заливки, резкий профиль и сглаженный абрис тела, черно-белая (сколько бы цвета не было на сцене) графика, нежность, горечь и яд. У его героя чудесная женская пластика уже вне роли и вне женского платья – когда Кинастон прогуливается по скамейке, кокетничает с Бекингемом, надевает и снимает туфли. И у него есть узнаваемая любой женщиной стервозность – разом восхитительная, но такая за которую хочется иногда убить даже лучшую подругу.
А потом всё становится слишком страшно, условный Бердсли сменяется едва ли не Гойей, а потом - готикой, жуткой отсылкой к пьете, полумертвым полуголым обмываемым телом. На фразе "что ты чувствуешь?" зрители уже почти перестают дышать, а самые нервные перебирают в голове все признаки депрессии, когда не чувствуешь ничего и выхода из нее, когда сначала чувствуешь боль) - а потом вдруг начинаешь чувствовать не только боль. А потом чувствуешь, как весь зал опять дышит.
Второй раз на спектакль идешь с глупой надеждой, что по второму разу не будет так больно – но больно именно так, потому что в первый раз зажмуриваешься во время избиения, старательно смотришь на собственные руки во время попытки монолога Отелло и пытаешься глядеть вскользь и как-нибудь немного оглохнуть на сцене в таверне, а во второй раз – упрямо смотришь, фиксируя отсутствия даже намека на контактный удар – и корчащееся тело, стремительно перетекающие эмоции, когда человек не понимает, почему он не может сыграть то, что не требует игры, застывшее мертвое лицо под рыжим париком и механически открывающийся темный рот.
Второй раз думаешь – «ну теперь-то я рассмотрю всё» - но вместо расширения фокуса предельно его сужаешь, потому что если на сцене есть Кинастон – смотришь на него. По возможности – в бинокль. Потому что работа Чурсина - это не театральная «маленькой головы в большом зале», а кинематографическая «большая голова в маленьком» - все эмоции даются словно для большого экрана, нюансами, которые в театре дальше третьего ряда просто не видны.
Но самое ужасное во втором разе, что уже на середине пьесы знаешь, что пойдешь смотреть в третий.

Ключевой вопрос Кинастона о Дездемоне «Как она умирала?» хочется задать иначе: «Ради чего она умирает?» - Ради чего мы приходим в театр, в котором живут и иногда (не) умирают герои и героини? «Ты меня почти убил! - Я тебя убил, просто ты не умерла», - идеальная формула любого спектакля и сегодняшнего «Кинастона»). В том смысле, что не сопереживать всему этому волшебству невозможно: за три часа спектакля успеваешь и немножко умереть (особенно в сцене в таверне), и немножко воскреснуть. В конце концов, все, что делается каждым персонажем на сцене, делается ради любви (к другим, себе, своему призванию). Может, поэтому при всей барочной сумрачности спектакль откровенно яркий и горящий. Вроде бы, мы и сами догадываемся, что изнанка мира, закулисье - оно такое вот, тёмненькое и страшненькое, но на «Кинастоне» это знаешь по-другому: красота и реалистичность не противоречат друг другу. Они друг в друга смотрятся: как свет и тень, как мужское и женское, как ревность/ненависть/страсть - и любовь. Любовью все и заканчивается - и артистов вызывают и вызывают, потому что с волшебством так не хочется расставаться).

Примерно на третий раз "Кинастон" становится спектаклем-другом. Таким взрослым, умным, не слишком добрым другом, с которым всегда интересно тебе (а интересно ли с тобой ему, он вежливо утаивает). К нему приходишь снова и снова — и каждый раз он говорит с тобой о чем-то новом, что ты упускал раньше.
К примеру, я всего-то на седьмом спектакле заметила то, что другие, вероятно, замечают на втором или первом - чему именно учит Кинастон Маргарет. Быть женщиной не только в жизни. Маргарет и Мария дважды - и оба раза в гневе - подсказывают ему то, что знают, но не ценят сами: быть женщиной для них естественно. Их не нужно этому учить.
Ему нужно научить Маргарет использовать в роли то, что базово ей принадлежит. Спать с примятыми подушкой волосами (а его парик был безупречен) в позе, не продуманно-изящной, а естественной для ее тела. Садиться, вставать, отступать, бежать, падать, выдавая непосредственную, практически животную реакцию на действия Отелло. Он не оставляет ей ни секунды времени на обдумывание "как это сделать красиво", выжимает реальную растерянность и страх - и говорит "запомни это". Буквально "ты сейчас вместо скверной имитации меня вынужденно отработала живую, растерянную, испуганную, сражающуюся (спасибо подсказке Марии), убиваемую Дездемону - а теперь запомни этот рисунок и повтори".
В этот момент мы не просто наблюдаем, как человек, упавший на дно, поднимается к свету и воздуху или как актер становится режиссером и педагогом. Нам показывают разницу между театром игры символической и реалистичной. Вожделенный сюрприз, который получают король и остальная публика (которой уже приелась новизна факта "женщина играет женщину") - обманчивое ощущение правды жизни, внезапная естественность вместо набора изысканных символов.
А то, что в качестве стимула Кинастон использует шантаж, угрозы, побои и крайне дозированную - и от того еще более ценную похвалу - так ведь мы не сомневаемся, что именно так когда-то обучали юную шпану в том подвале времен Кромвеля.

Спектакль прекрасный. Мне понравилась сценография, музыка, актерская игра, очень выверенное сочетание смешного и серьезного, с щепоткой трагизма, и очень порадовалась, что это не основный ингредиент.
Особенно поразительно было смотреть на Кинастона-Чурсина после его же Сирано, настолько разный, талантлив сверх меры. В принципе все играли на кураже, по ощущению. Когда играли финальную версию сцены с Отелло и Дездемоной, я покрылась мурашками, так это было хорошо.

Очень мне понравилось. После спектакля осталось на удивление светлое послевкусие, несмотря на тяжёлые сцены. Очень понравилось даже то, как он поставлен - декорации, ансамбль, музыка. С главным героем проживаешь все изменения. Здорово, что фарс, трагедия и что-то щемяще нежное смешаны в равных пропорциях и вообще нет пошлости. В сцене с Марией она его обмывает почти как Христа, снятого с креста. Последняя сцена улучшения Дездемоны - жуткая, а потом как катарсис - то, что главный герой нашёл новый смысл.

Я, в общем, уже понимала, на какой спектакль я иду. Конечно же, я знала сюжет. Я прочла десятки рецензий от подруг. Да и сам факт того, что мои подруги ходят на этот спектакль во второй, третий, пятый раз - говорил сам за себя.
И Чурсина я уже видела, вживую в потрясающем Сирано, и в фильмах, конечно.
Как всегда - половина зала "наших", как всегда. Я сидела во втором ряду, и занавес был практически передо мной. Погас свет... Я улыбнулась, расслабилась, предвкушая...
Понимаете, я не помню, как наступил антракт. Только в антракте я пошевелилась, распрямила сведенные плечи и встала покурить, потому что мне необходимо было курить. И молчать.
Я не понимаю, как они это сделали. Как они это поставили и играют. Когда происходит трагедия, настоящая боль - и вдруг ты хохочешь, невозможно, как в детстве - и тут же замираешь обратно, сжав кулаки.
Слезы полились у меня в конце первого акта. Когда Кинастон скатывался по сцене. Когда эти удары - каждый прямо тебе, и не в сердце, а в саму душу.
А во втором акте я не смогла смотреть сцену в борделе. Начало песни я еще посмотрела, а потом опустила глаза и залила слезами подол своего вечернего платья.
А что они творили в конце! Господи, мы что с вам, друзья, не видели Отелло? Мы не знаем, что говорит Дездемона? Оказывается, я не знала, я не видела.
Ничего я не видела, пока не увидела Кинастона.
Поклон и овации, настоящие овации, море цветов, слезы в глазах артистов, здесь я уже не могла сдержаться. И не хотела. И множество зрителей рядом со мной также вытирали слезы.
Оксана Санжарова говорила мне, что Кинастон тяжел, но дарит надежду. Я все не могла понять - как это? Она была права. После спектакля хотелось жить. И было чувство, что мы все можем. Все преодолеем. Мрак развеется.
Об одном я страшно жалею, страшно жалею. Я купила билет месяца полтора назад, и ждала этого спектакля. А в это время вся наша компания ходила и ходила на Кинастона. Ох, я могла бы посмотреть его за эти недели еще несколько раз. Дура, какая же я дура!!!! Сегодня я смотрела впервые. И мне надо еще.
И я обязательно пойду еще.
Идите, идите. Если - даст Бог - спектакль не снимут в следующем сезоне. А могут. Времена у нас нынче людоедские.
Люди, идите на Кинастона в Табакерку. Все. Все идите.
Это невозможное что-то, невероятное.
Сейчас я дома. И я не могу спать. Ну как можно спать, когда только что, вот только что я видела, как умирали, любили, презирали, смеялись, спасали и воскресались?.. Я не могу спать в такую ночь. Ох боже ж мой, какое же это было волшебство. Спасибо. Спасибо. Спасибо.

«Кинастон» — это очень красивая, смешная, страшная и утешительная история о том, как кукла превращается в человека.
Спектакль полон образами кукол. Очевидные — фигуры, которые движутся подобно механическим игрушкам между сценами; тряпичная кукла вместо партнёрши на репетиции (живая-то и не нужна). Получше спрятанные — люди. Элитные куколки умело дёргают богатых наследников за нужные гм… рычаги. Те, в свою очередь, послушно исполняют заказанное. И наконец — сам Кинастон.
Он — экзотическая игрушка для Бэкингема, которую ценят за экстерьер и амплуа. Он — модная забава для светских поклонниц. Он — дорогая, изящная, искусно сделанная кукла на сцене. Её научили делать красиво всё: ходить туда-сюда, поворачивать голову, помавать рукой, умирать. Но не научили, что можно драться, когда убивают. Она не умеет выйти из роли и раз за разом срывается обратно, смиряется, становится мёртвой и страшной кабацкой марионеткой. И только прожив настоящие боль, унижение и ненависть, Кинастон переламывает заданный рисунок роли и себя заодно. Осознаёт свою ценность (на глазах изумлённой публики), учит истинным чувствам на сцене другую куклу, Маргарет Хьюз; и — становится человеком. Живёт, а не играет; и играет, как живёт.

"Кинастон" в Табакерке. Сравнивать на этот раз мне было не с чем, с Матвеевым спектакль не смотрела. Только потом, уже после спектакля нашла кусочки - и да, у него подача совсем другая. Мягче, более гладко... А Чурсин на надрыве. Резкий, хлесткий. Такой яркий, что щемит за ушами от этих перепадов из трагедии в комедию.
Анна Чиповская в роли Маргарэт Хьюз... вот Маргарэт, у нее же не было мечты прямо с детства быть актрисой, просто сложились обстоятельства и сумела воспользоваться. Такое сочетание некоторой растерянности и необходимости держать лицо. Держать, хотя не получается, а за советом обратиться не к кому. а Нейл Гвинн (Анастасия Тимушкова) просто прелесть - эти словечки, позы, все цепляется.
Карл II (Виталий Егоров) прекрасен. Легкость, желание радоваться и веселиться после стольких лет отшельничества... и этот срыв "ВСЕ НЕ ТАК ПРОСТО!"
Да, это надо смотреть живьем.

Какие то мысли, ощущения догоняют потом, когда вся та "шобла", что была на спектакле и позанимала все передние ряды, идет выдохнуть в ближайшее место.
И начинается это обсуждение про "это история о том....". Каждый видит что то свое, наверное, актуальное именно для него. Для меня это история об обретении человеком целостности, о том, как меняя точку наблюдения, даже не по собственному желанию, а когда судьба пинка даст, можно открыть новые грани в себе, в окружении. И подняться... хотя казалось бы уже размазало под полу.

Очень хотелось бы Чурсина еще увидеть в Гамлете.
И в 12-й ночи в роли близнецов. Хотя бы потому, что эту роль играют женщины. А он вполне бы вытянул.